Однако из субординации не лез с репликами, изображая, как писали в старинных театральных программках, персонажа «без речей». Он вполне понимал, что гнетет майора, у самого на душе было неспокойно.
Шантарск молчал. Радист «Морской звезды» все последние полчаса пытался связаться с радиостанцией глаголевского ведомства, но ответа не получал, как ни старался. Нутром военного Мазур чувствовал, что это ненормально, что такого просто не может быть: в мирное время, если не произошло ни природных катаклизмов, ни глобальных перемен, радиостанция обязана хотя бы подтвердить прием, радисты несут дежурство круглосуточно, обязаны существовать запасные передатчики, правила на случай неожиданностей…
— Классическая фраза, — сказал Кацуба, продолжая кружить.
— «Из-за всех этих хлопот и перемен никто не вспомнил о разведвзводе…» Не помнишь, откуда это? Какой-то роман…
— Не помню, — сказал Мазур. — Хотя в голове что-то вертится…
— Сходить в радиорубку, что ли?
— Сходи, — столь же безучастным тоном откликнулся Мазур, видя, что от него ждут моральной поддержки хотя бы в виде бесцельного сотрясения воздуха звуковыми колебаниями, или, выражаясь не столь заумно, полагается хоть что-то вякнуть.
Кацуба подумал, развернулся к двери, потоптался еще пару секунд, но все же вышел. Мазур уставился в иллюминатор. По его внутреннему убеждению, дела шли не столь уж плохо — само по себе это молчание еще ничего страшного не означает, потому что не связано с незамедлительным принятием решения.
Бывает хуже — когда остаются считанные минуты, вот-вот должен поступить приказ в недвусмысленных формулировках «или-или», но радист, зажавший ладонями наушники, застыл соляным столбом, и внутри все вымерзает от яростного ожидания. Как на его первой настоящей акции — когда они сидели на третьем этаже иссеченного осколками здания, вода в канале то и дело взлетала фонтанами от снарядов малокалиберных пушек, атакующие подошли настолько близко, что среди автоматной трескотни явственно различался яростный рев «Джой Бангла», один шальной броневик уже прорвался в порт и носился меж пакгаузов, паля во все стороны, уворачиваясь от лупивших по нему гранатометчиков.
Водяной держал палец на кнопке, а в углу хрипел раненый часовой, которого никто не спешил добивать, потому что все боялись пропустить сигнал.
