Без единого слова они, принужденно улыбаясь, начали отступать, один протянул примирительно:
— Фая, да мы ж балуемся…
— Я тебе побалуюсь! — цыкнула Фаина. — Чтоб я вас тут неделю не видела! И в кабаке тоже!
Проводила взглядом уныло потянувшуюся к выходу пятерку, гордо — и совершенно без нужды — одернула блузку, садясь, улыбнулась Мазуру:
— Шляются тут, сопляки…
— Решительная вы женщина, — сказал он, отметив, кстати, отсутствие обручального кольца.
— Будешь тут… Не беспокойтесь, не тронут. Головы мигом пооткручиваю, если что, скажите.
— Ну, да мы уж сами… — заявил Кацуба.
Фаина оглядела его с ног до головы, по глазам видно было, что всецело и полностью верит в неподдельность Кацубовой личины. Однако удержалась от реплик в адрес недотепы-интеллигента (показав тем наличие такта), улыбнулась Мазуру:
— Правда, не беспокойтесь. В ресторане отираются, сопляки, на иностранок глазеют, ну да мы их за шкирку держать умеем…
— Да уж, вы подержите…
— Испугались?
— А то, — сказал Мазур. — Всю жизнь решительных женщин боялся.
— Оно и видно, уж такой вы пугливый — спасу нет…
Все шло по накатанной — извечная игра по нехитрым правилам, освященным, пожалуй, веками. В другое время и при другом раскладе можно было предсказать все наперед, но теперь в свои права властно вступила закулисная реальность — Кацуба, подтолкнув его локтем в бок, сказал:
— Микушевич, ты бумажки-то заполняй, а то мы еще водки не пили…
Фаина покосилась на него вовсе уж неприязненно, раз и навсегда наклеив этикетку.
Кокетливо-сожалеючи улыбнулась Мазуру и, собрав бланки, тоном радушной хозяйки сообщила:
— Ресторан у нас вон там, часов в шесть откроется. Буфет на вашем этаже, на втором. С кипятильниками не балуйтесь — везде старая проводка, еще пожар устроите… Горничную попросите, чай вскипятит. Сейчас иностранец пошел косяком, так что мы обслуживание на высоте держать стараемся… По городу вечером не шатайтесь — народ злой, от безделья и безнадежности водкой лечится, поколотить могут, — покосилась на Кацубу.
— И в постели не курите, мало ли…
Они подхватили пожитки и повлеклись на второй этаж, шагали по гулкому темноватому коридору, как привидения в готическом замке. Тишина стояла гробовая, благодаря толстенным стенам и толстенным дверям из натурального дерева, из номеров не доносилось ни звука, и гостиница казалась вымершей.
— Ну, всем полчаса на оправку и обустройство, — распорядился Кацуба, помахивая здоровенным старомодным ключом от номера.
