Картины, буфет, ширма с китайскими драконами, масса безделушек…
— Все подлинное, даже люстра, — похвасталась Катя. — Только медвежья шкура современная… И свечи.
— А туда можно? — спросил он заговорщицким шепотом.
— А давай!
Катя сняла шнур, и они оказались в прошлом.
— А ежели так… — сказал Мазур. — Свечи я потом новые куплю…
Он погасил люстру, зажигалкой поджег свечные фитильки. Комната сразу стала загадочно-полутемной. Поставил на стол бутылку, рюмки, конфеты.
Подсел вплотную к Кате на диван, оказавшийся ничуть не пыльным, видимо, недавно пропылесосили — притянул ее к себе и шепнул:
— Теперь сосредоточься и представляй: сейчас откроем окно — а там девятьсот десятый год, и никакой тебе действительности, одни купцы с городовыми, сплошные дамы и господа, радио уже есть, а телевизора еще нет, и слава богу…
— Ох, ну что же мне-то тогда делать? В девятьсот десятом году?
— Как это — что? Очаровывать и околдовывать…
Она завозилась, пытаясь высвободиться, фыркнула, рассмеялась.
— Что?
— Хочешь страшную правду? — В окутанном зыбкими тенями полумраке ее лицо было таинственно-незнакомым. — Не знаю, где раздобыли всю остальную мебель, но вот этот самый диван и кресла — из здешнего публичного дома, сиречь борделя…
— Иди ты! — страшным шепотом восхитился Мазур.
— Точно. Листала я кое-какие документики… Шикарный был бордель, для купцов, иностранных капитанов и прочей чистой публики.
А знаешь, как спасли эти мебеля? Знаменитый наш Кузьма Кафтанов в этом самом борделе, будучи вьюношей, побывал не единожды. Не такой уж он был пролетарий, мсье Кафтанов, — отец промышлял моржовой костью на здешних островах, зарабатывал весьма приличные по тем временам деньги. Дом под железной крышей поставил… Вот только по бумагам, согласно тогдашним правилам, так и числился крестьянином, что Кузьме в будущем анкету ничуть не припачкало, наоборот, украсило.
Хотя какие здесь крестьяне? Смех один. В общем, Кузьма, когда стал чиновной шишкой, откопал где-то этот гостиный гарнитур и поставил сначала у себя в горсовете. Молва гласит, укладывал на этот самый диван ударниц-комсомолочек со страшной силой… — Она, пискнув, шлепнула Мазура по руке.
