Но едва только Проспер прикоснулся к одному из этих человечков, изображенных на бумаге, как он ожил, выпрыгнул из листа на мраморный стол и начал преуморительно скакать и прыгать, прищелкивая пальчиками, выделывая кривыми ножками великолепнейшие пируэты и антраша и чирикая: «Квирр-квапп, пирр-папп», – пока Проспер не схватил его за голову и не положил в книгу, где он тотчас сплющился и разгладился в пеструю картинку.
Таким способом пересмотрели в книге все изображения, и Бальтазар не раз готов был воскликнуть: «Вот он, вот Циннобер!» Но, всмотревшись хорошенько, принужден был, к своему огорчению, заметить, что человечек вовсе не Циннобер.
– Все же довольно странно, – сказал Проспер Альпанус, просмотрев книгу до конца. – Однако, – продолжал он, – быть может, Циннобер гном? Посмотрим.
И он с редким проворством снова взобрался по кедровой лесенке и достал другой фолиант, бережно смахнул с него пыль и положил на мраморный стол, объявив:
– Этот трактат посвящен гномам; быть может, мы изловим Циннобера в этой книге.
Друзья вновь увидели множество тщательно раскрашенных гравюр, которые представляли отвратительное сборище безобразных коричнево-желтых чудовищ. И когда Проспер Альпанус прикасался к ним, они подымали плаксивые жалобные вопли и под конец тяжело выползали из листа и, ворча и кряхтя, копошились на мраморном столе, пока доктор не втискивал их назад в книгу.
Но и среди них не нашел Бальтазар Циннобера.
– Странно, весьма странно, – сказал доктор и погрузился в безмолвное раздумье.
– Королем жуков, – продолжал он некоторое время спустя, – королем жуков он не может быть, ибо тот, как мне доподлинно известно, как раз теперь занят в другом месте; маршалом пауков тоже нет, ибо маршал пауков, хотя и безобразен, но разумен и искусен, живет трудами рук своих и не приписывает себе чужие заслуги.
Странно, очень странно!
Он опять помолчал, так что стали явственно доноситься различные диковинные голоса: то отдельные звуки, то мощные нарастающие аккорды, раздававшиеся вокруг.
– У вас тут отовсюду слышится премилая музыка, любезный господин доктор, – сказал Фабиан.
Проспер Альпанус, казалось, вовсе не замечал Фабиана, его взор был устремлен на одного Бальтазара, он простер к нему руки и слегка шевелил пальцами, словно кропил его незримой влагой.
Наконец доктор схватил Бальтазара за обе руки и сказал с приветливой серьезностью:
– Только чистейшее созвучие психического начала по закону дуализма благоприятствует операции, которую я сейчас предприму.
