Кровь, слезы и лавры. Исторические миниатюры

“У нас жил (при штабе) один пленный полковник из авангарда, так он уверял нас честью, что все сие время они (французы) не взяли в полон ни ста человек наших, а дезертиров русских даже не видывал…”

Вот так! От самых берегов литовского Немана отступали до Бородино, и никто не поднял лап кверху с мольбою: “Мусью, дай пардона…” Сами “пардона” не просили, но и врагам “пардона” не обещали: в этом была суть жестокой народной войны!

Дежурный генерал при штабе Багратиона, он бы, наверное, еще мог дожить до своей “лежанки” с милой женой, но поэта надломила гибель Багратиона в Бородинском сражении.

В неизвестной нищей деревушке, засыпанной снегами, Марин отогревался на печке, накрытый мужицким тулупом. Здоровье становилось все хуже, болела грудь. Слабеющей рукой, из которой вывертывался карандаш, Сергей Никифорович писал свои последние стихи – уже не сатирические, а героические.

– Наполеон – не Цезарь, – рассуждал Марин. – Наполеон пришел, увидел и… пропал! Так ему, ракалье, и надобно…

Багратион, еще до гибели своей, докладывал в Петербург о тяжкой болезни Марина: в конце октября Кутузов тоже сообщал императору, что присутствие Марина при армии необязательно.

– Не вижу иного выхода, – говорил Кутузов, – кроме единого: пусть Марин едет в столицу ради излечения…

В столице Марин не мог побороть болезнь, и 9 февраля 1813 года он скончался за Нарвской заставой – на даче своей верной “Лилы”. И там, только там, нашлось место для его последней “лежанки”. При вскрытии его тела врачи обнаружили французскую пулю, засевшую возле самого сердца еще со времен Аустерлица.

Все хлопоты по захоронению поэта Вера Николаевна Завадов­ская взяла на себя. Но – как замужняя дама – она делала это втайне, дабы не вызвать лишних кривотолков в обществе.

Скульптора она даже предупредила:

– Изобразите женщину, припавшую к праху усопшего, но только, ради Бога, не обнажайте черты моего лица… На постаменте надгробия были высечены слова:

О, мой надежный друг! Расстались мы с тобой, И скрылись от меня и счастье и покой… Это были стихи самой Веры Николаевны, но она никогда не признавала их своими.

Скульптор представил ее плакальщицей над могилой, а лицо Завадовской он деликатно упрятал драпировкой траурного крепа. Однако ваятель укрыл не все ее лицо, а потому современники отлично догадывались – кто застыл над могилой поэта в неутешной скорби."

"Марина не было в живых, когда под звуки “Преображенского марша” русская гвардия входила в Париж, громыхая боевыми литаврами.