Кровавая плаха

Журналист Влас Дорошевич, прибывший «с творческой целью» с материка, тоже расположился в кабинете начальника тюрьмы. Ему любопытно: какие бытовые докуки заставляют несчастных приходить на поклон?

Вот на пороге появился высокий молодой человек с красивым благородным лицом, добрыми кроткими глазами, с небольшой бородкой клинышком (а-ля Чехов), в поношенном арестантском халате.

— Ваше благородие, — произносит проситель, — нельзя ли, чтобы мне вместо бушлата выдали сукном?

Начальник — несчастное существо, живущий среди этой боли, крови и грязи, спасающийся от полного сумасшествия лишь регулярным пьянством, презрительно-скучно тянет:

Молодой человек молчит.

— Это для моего товарища. Свой у него износился. А мне выдадут готовый — на товарища будет велик.

Начальник смотрит на просителя как на дурачка:

— Ты сам-то весь драный, а просишь за кого-то… Ничего не получишь! Кстати, как твоя фамилия?

— Тальма.

Начальник с издевкой смеется:

— Тебе далеко и ходить не надо! Скажи, пусть тебе укол фельдшер сделает. Может, в твоей голове просветлеет.

Проситель, опустив голову, уходит.

Дорошевич интересуется:

— Это какой Тальма? Тот, который обвинялся в двойном убийстве?

— Да, наверное! Я его дело не смотрел, а в газетах что-то читал, писали когда-то…

На другой день Дорошевич встретил Александра на пристани, когда тот разговаривал с капитаном парохода «Ярославль».

— Я к вам с просьбой. Из Петербурга мне прислали ящик прекрасного коллекционного вина. Мне его, по моему положению, взять нельзя. Будьте добры, скажите ресторатору, пусть он вино возьмет себе. В подарок. Вот накладная.

— Удивительная посылка! — произнес капитан, когда Тальма отошел. — Ее могут прислать люди, не имеющие никакого понятия о каторге. А этот Тальма — очень странный. Он никогда ничего не просит для себя, все только для других.

Позже журналист познакомился с этим «странным» человеком. Когда он стал утешать каторжанина, говорить. что его дело, возможно, пересмотрят, Тальма махнул рукой:

— Никому никто не нужен! Я уже смирился с тем, что навсегда погиб.

В. Дорошевич писал: «Интересная черта, что, когда он говорил о своем деле, он не жаловался ни на страдания, ни на лишения. Не жаловался на загубленную жизнь, но всегда приходил в величайшее волнение, говоря, что его лишили чести.