Кровавый Рим. Книги 1-9

— Славный Луций Лукулл, — обратился к претору Лабиен. — Врач настоятельно советовал мне соблюдать покой и не тревожить понапрасну мои раны, но я случайно узнал, что среди справедливо осужденных тобой мятежников находится один человек, которого я прошу тебя помиловать.

— Ты просишь помиловать одного из этих бунтовщиков? — удивился Лукулл. — Но, согласись, для помилования такого рода преступников нужны очень и очень веские основания. И хотя я в данный момент обладаю неограниченной судебной властью, ничто не может заставить меня вершить правосудие вопреки закону, моей совести и благу республики.

— Благодаря этому человеку я остался в живых, — сказал Лабиен. — После сражения у Тифатской горы он на своих руках вынес меня, раненого, истекающего кровью, с поля битвы и уберег от ярости варваров, которые хотели меня добить. Не только люди, но и сами бессмертные боги осудят меня, если я окажусь неблагодарным по отношению к своему спасителю и забуду о совершенном им благодеянии по отношению ко мне…

По толпе горожан, прислушивавшихся к разговору между претором и раненым центурионом, пробежал ропот любопытства.

Лукулл напустил на себя важный и строгий вид.

— Я понимаю твои чувства, Лабиен, но ты просишь за того, кто обвинен в тягчайшем государственном преступлении. Ты просишь о помиловании злобного врага Рима и вот этих людей, среди которых немало пострадавших от мятежа подлых рабов. Многие из тех, кого ты видишь перед собой, лишились своих родственников — отцы сыновей, дети отцов, а жены своих мужей.

У иных разграблено имущество, сожжены поместья, а верные их рабы безжалостно убиты. Вспомни, наконец, об опасности, которая угрожает стране со стороны бесчисленных варваров, готовых вторгнуться в нее! Подумай, насколько возросла бы эта опасность, если бы армия наглых рабов присоединилась к полчищам кимвров, опустошая вместе с ними Италию. Быть милосердным к кому-либо из них — значит потворствовать будущим мятежам. Римляне даже по отношению к своим собственным гражданам отличались чрезмерной суровостью, когда дело шло о спасении государства. Ганнибал, уничтоживший цвет римского воинства при Каннах, предложил Риму выкупить пленных, и сенат, хотя многочисленные толпы родственников этих пленных воинов, собравшиеся на Форуме перед курией, со слезами и рыданиями умоляли сенаторов пойти навстречу предложению Ганнибала, вынес поистине жестокое постановление: все сдавшиеся в плен врагу — трусы и предатели, не достойные выкупа.