Кровавый Рим. Книги 1-9

Они ждали. Они ждали его решающего слова.

А Сулла все молчал. Казалось, что полководца теперь уже ничто не волнует. Его мрачная душа мысленно находилась в Риме. Взору рисовался зеленый Палатинский холм, высокий и гордый Капитолий, где он никогда еще не был подлинным хозяином. Но сейчас, в эту минуту, как человек многоопытный, изощренный в делах хитроумных, всем сердцем чувствовал себя на высоте Капитолия. Перед ним великий город, и нет преграды, которая остановила бы его. Надо ли это доказывать? Кому-нибудь или самому себе.

Видимо, нет. Он почему-то вспомнил Филениду. Много их, филенид, было, и многое бывало. Но подобной, пожалуй, нет. В этом молодом существе женского пола скрывалось нечто особенное. Никто бы в мире не смог объяснить, что есть это «нечто». Оно тем и прекрасно, что необъяснимо. Необъяснимо, – значит, непонятно. Но непонятно – не значит плохо. Напротив, непонятное, необъяснимое очень часто бывает столь притягательным, что больше не хочется жить без этого «нечто».

Было бы смешно объяснять какому-нибудь опытному мужу, сколь прекрасна Филенида, что в ней необычного… Может, проще все объяснить, сосчитав, например, количество лет ее жизни? Это же очень просто. И в то же время – разве Сулла не знал женщин этих лет? Разве только года определяют достоинства прекрасного?

Он так увлекся своими мыслями, что поманил к себе Эпикеда и шепотом спросил его, где эта прелесть, эта душа его – Филенида?

– Она здесь, недалеко от лагеря, – ответил слуга.

– Возможно ли? – спросил он. – Возможно ли сейчас?

Сулла словно бы пришел в себя. Оглядел своих собеседников. Махнул рукою. И сказал Эпикеду:

– Ладно… Передай ей слова любви. Немедленно!

И снова махнул рукою. И вперил усталый взгляд в Брута.

– Что ты сказал? – прохрипел Сулла.

Сулла мизинцем прочистил правое ухо.

– Послышалось? – переспросил он.

Брут пожал плечами, – дескать, ведать не ведаю.

– Ты что-то хотел сказать? – обратился Сулла к Фронтану.

– А ты? – Сулла протянул руку, словно пытался дотронуться до Сервилия.

– И я, – проговорил Сервилий решительно.

– Значит, мне послышалось… – Сулла продолжал неистово ковырять мизинцем в ухе.

Потом скрестил руки на груди. Опустил голову. И сказал едва внятно:

– Ну что, эта ваша сволочь ничего более путного не придумала?

Трибуны восприняли этот вопрос как пощечину. Видимо, их терпение истощилось. Они разом, как по команде, поднялись с места.

– Что? – усмехнулся Сулла.