Когда повисшая пауза стала затягиваться, я не выдержала и глухо спросила:
— Я могу идти?
Он молчал неимоверно долго — по крайней мере, в моем мире, где время текло слишком медленно, это молчание длилось целые часы.
— Нет, — наконец прозвучал ответ. И, спустя еще одну, уже чуть менее длинную паузу, феникс пояснил: — Пока не скажешь, откуда у тебя такая же редкая способность, как у моего брата.
Забывшись, в глаза я ему все-таки посмотрела и растерянно переспросила:
— Редкая способность?
— Проходить сквозь пламя, — уточнил он, не сводя с меня пристального взгляда.
— Все фениксы могут воздействовать на огонь, заставляя его подчиняться и не обжигать. Но каждому фениксу от рождения достается какая-то особенность. У Нора их несколько. И одна из них — полная, бесконтрольная огнеустойчивость. Ему не нужно прикладывать никаких усилий, не нужно использовать внутренний свет, чтобы проходить сквозь пламя и не сгорать. Ты тоже не использовала ни внутренние искры, ни артефакты — я бы почувствовал их остаточную магию.
Поэтому повторяю вопрос.
Третья пауза была еще короче, а последовавшие за ней повторившиеся слова — еще более резкими:
— Откуда у простой девчонки эта способность?
Ответить я бы не смогла при всем желании. Хотя бы потому, что сама задавалась тем же вопросом и была откровенно потрясена. Я совершенно не понимала, как такое возможно, что со мной происходит и что со всем этим делать. А Кайл Снэш, подливая масло в огонь моего внутреннего напряжения, продолжал испепелять меня тяжелым взглядом.
— Я не знаю, — ответила чистую правду. — Мне…
— Не знаешь? — не дослушав, перебил он. — Или смеешь мне врать? У маленькой мышки есть большие секреты… По крайней мере, теперь понятно, почему ты привлекла к себе внимание Нора.
Если бы существовала шкала, определяющая уровень подавляющей силы, Кайл Снэш добрался бы до самой ее верхушки. Не знаю, как бы повел себя кто-нибудь другой на моем месте, — возможно, трясся бы от страха, пытался оправдываться или доказывал, что действительно ничего не знает.
Мне тоже хотелось делать и первое, и второе, и третье, но я заставила себя собраться.
Это было трудно. Очень трудно. Но, вновь посмотрев ему в глаза, я выдержала адресованный мне взгляд. И внутреннюю дрожь подавила, и оправдываться не стала, потому что тем, кто оправдывается, никогда не верят. А граница между попытками доказать свою невиновность и оправданиями, как правило, очень тонка.
Повисшее между нами молчание было тягостным.
