Крым наш!

Даже тот же Разумовский неплохо подходил, чтобы быть в окружении Елизаветы. Особенно когда Алексей Григорьевич стал богатым человеком и начал массово финансировать деятельность немалого количества малороссийских казаков.

Но медик убит. И с того момента прошло уже достаточно времени, чтобы Артемий Петрович смог самостоятельно оглянуться вокруг и начать собственную игру.

— Так чем, на самом деле, вызван ваш визит? Или же вы хотите оскорбить меня вашими подозрениями, что я легкодоступна? — спрашивала Елизавета.

Казалось бы, что слова звучали строго. Но цесаревна уже устала оплакивать Лёшку-Розума. Ей надоело уже иного человека обвинять во всех бедах. Она винила гвардейского офицера, скорее, даже не в том, что искренне считала, что именно Норов и убил Разумовского. Она обвиняла гвардейца в том, что тот не ищет с ней встречи.

И ничто не могло быть оправданием: ни женитьба Норова на взбалмошной девке, ни то, что глупая девчонка Анна Леопольдовна придумала себе девичью любовь к Александру Лукичу.

— Ну что же вы молчите, Артемий Петрович? Явите же мне свои таланты! — Лиза уже откровенно издевалась над Волынским. — Или ухаживайте так, чтобы я передумала, или же изъявляйте причины прихода. Что же вас побудило, на второй день Пасхи прибыть ко мне, да еще и забыть яйца [вряд ли Елизавета намекала в этом на что-то. Яйца — лишь только яйца].

А вот министру нужно было немного времени, чтобы перестроиться. Он-то посчитал, что Елизавета Петровна будет уже счастлива от того, что её хоть кто-то, а тут еще такой статный вельможа, посетил. И что бабе, а дочь Великого Петра в глазах Артемия Волынского была, прежде всего, бабой, нужна ласка.

Так что, посчитав себя неотразимым, ещё ого-го каким, Артемий Петрович устремился в Стрельну, где, словно птичка в золотой клетке, и находилась Елизавета Петровна. Цесаревна лишь только была приглашена на всеночное бдение в храм, и даже не к столу императрицы.

— Я вас нисколько не привлекаю? — несколько даже теряя самообладание, спросил Волынский.

Артемий Петрович прекрасно понял, что этим вопросом он разрушает и без того хлипкий соломенный мост к сердцу, а скорее, к телу Елизаветы Петровны. Но слишком сильно было задето самолюбие министра.