Я решил не будить Ирэн. Что толку, если она будет вместе со мной бдеть всю ночь? Только измучит себя, и утром мне придется выносить ее на руках. А я сейчас загорожу вход табуретками, поставлю сверху графин, а на него надену стакан. И пусть кто-нибудь попробует сюда войти бесшумно.
Я на ощупь подошел к койке Ирэн, отыскал в потемках табурет и уже поднял его, как вдруг меня насторожил странный звук. Точнее сказать, меня насторожило отсутствие звука. Я не слышал дыхания Ирэн. Страшное подозрение, словно кипятком, ошпарило мое сердце.
Я сел на край койки и тихо позвал:
– Ирина! Ирина, проснись!
Никакого движения! Я провел ладонью по простыне, схватил руку Ирэн и сжал запястье. Пульс не прощупывался! Меня прошибло холодным потом. Не может быть! Только не это! Только не это!
– Ирина!! – крикнул я и скользнул рукой по ее ледяному лицу. Холодные щеки, холодные губы, заостренный подбородок… Сонная артерия молчала… Это уже когда-то было! Все повторялось! Моя ладонь уже как-то сдавливала шею женщины, и жизнь не отзывалась под тонкой кожей, и чувство бессилия и безысходности разрывало мою душу.
– О господи! – воскликнул я, и горячие слезы накатили мне на глаза. Почему я позволил ей заснуть! Как я посмел оставить ее одну, беззащитную, беспомощную! Ирина, милая, прости меня! Прости!
Я вскочил на ноги в безумной решимости крушить и ломать все вокруг себя, задел табуретку, которая с грохотом упала на пол. Тотчас в дальнем углу палаты скрипнула коечная пружина, и сдавленный женский голос с испугом спросил:
– Кто здесь?
Вспыхнул свет, показавшийся мне ослепительно ярким.
Щурясь, я ошалело смотрел по сторонам. Палата. Две койки. На одной, стоящей в углу, перепуганная полная женщина с длинной косой натягивает на себя простыню и круглыми глазами смотрит на меня. А на второй неподвижно лежит седая до белизны сухая старушка с закрытыми глазами, заострившимся носом и подбородком, с серыми узкими губами и сморщенным белым лицом.
– Извините, – пробормотал я и вцепился рукой себе в волосы, чтобы быстрее прийти в чувство.
– Я ошибся палатой… А это… кто эта старушка?
– Агриппина Васильевна, – прошептала женщина и перекрестилась. – Боже мой! Преставилась, несчастная! Так я и думала! Она еще вечером говорила, мол, слышу голоса умерших родственников…
Я что-то пробормотал и быстро вышел из палаты. Меня всего колотило от пережитого волнения. По коридору бежали сонные санитары. Кто-то с лязгом вез каталку.
