Кстати, советских наград у меня и так до неприличия много. В нормальном обществе даже шинель снимать неудобно. Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина – это за Гейдриха с Клюге. Две Красные Звезды – за Евпаторию и Гудериана. Тут у фронтовиков такой иконостас пока редкость – не избалованы они еще победами и наградами. Зато девки млеют, как те, что на службе, так и штатские. Да и сам я парень хоть куда, этого не отнять, хотя теперь все это, наверное, уже не важно…
Я не могу спокойно ни есть, ни пить. Сердце сжимается от щемящей боли.
Мари… Мари… Мари… Кажется, я влюбился, и к тому же на ровном месте. Ну, страшненькая она, и к тому же рыжая. Нос торчит вперед, как таран у боевой галеры. А худоба у нее такая, что, как говорят девочки в санбате, она вполне может работать анатомическим пособием – видно каждую косточку. Вполне им поверю – когда я подобрал ее на обочине и нес к машине, она мне показалась не тяжелее кошки. Думал, что до санбата живой не довезу, такая она была слабая и истощенная.
Я довез, а девчата откачали, дай Бог им здоровья и чтобы их женихи дожили до Победы.
Теперь у Мари 23 марта второй день рождения. Выяснилось, когда она пришла в себя, что по-русски или по-латышски моя «крестница» ни в зуб ногой. Немного лепечет на каком-то странном испорченном немецком. А в основном говорит по-французски. Ну, уж извините меня – на языке Мольера и Дюма я ни бельмеса. Нет чтобы девушка эта разговаривала бы по-русски, по-английски, по-немецки, по-турецки или на фарси. Немецкий же ее оказался на поверку фламандским, а сама Мари бельгийкой, еще в октябре была арестована в Бельгии за антинацистскую пропаганду.
Сосед-нацист, поклонник Леона Дегреля, написал на нее донос в гестапо. Дескать, Гитлера ругает и о победе русских мечтает. Ее не расстреляли, как поступали с антифашистами у нас, на территории СССР. Нацисты в Европе тогда еще не особенно лютовали. Мари отправили на принудительные работы в рейхскомиссариат «Остланд». На свое несчастье, она угодила в качестве дармовой рабсилы на хутор одному из «хозяев» – так здесь называют кулаков.
Историю жизни Мари на хуторе неподалеку от Риги мы выслушивали уже на ломаном немецком, в присутствии замотанного и задерганного донельзя сержанта госбезопасности с чисто русской фамилией Иванов. Там, на этом хуторе, Мари, оказывается, из подневольных батраков была не одна. Кулак был не просто кулак, а вроде бы фольксдойче, вернувшийся с немцами в Латвию, откуда его еще в 1920-х изгнали латыши.
