– Ну, фрицы, дойчи, гунны, швабы – немцы, одним словом, – ответила тень. – Вставай, боевая тревога! Не спится им, сукам, сто болтов им в рот и якорь в зад!
Я машинально глянул на часы – хорошие, трофейные, еще в первый день в бою под Килией снял их с убитого румынского офицера. Двадцать один тридцать пять, поспать удалось почти два часа. А если учесть, что перед постоем нас вместе с осназом плотно накормили сытным ужином, то воевать можно, и очень даже вполне.
А в дверях еще одна тень, выражается хоть и вполголоса, но так, что заслушаться можно.
– А ну, орлы, подъем! Собираемся, выходим. И чтоб ни стука, ни бряка, кто хоть бзднет без команды, лично без суда из рогатки расстреляю… – и такой речитатив минут на десять, пока мы в полной темноте собирались и выходили из хаты.
А мне что, я воробей стреляный, спать лег – вещмешок под голову, «светку» обнял, как дивчину, и все. Так что теперь все просто: встал, вещмешок на одно плечо, винтовку на другое, и на выход.
В окопах тьма, не видать ни зги, спичку зажечь или фонарик – боже упаси.
Засада, одним словом. Тут не только немцев, пальцев собственной руки не увидишь. Команда:
– Приготовиться!
Вскидываю свою СВТ на бруствер, готовясь стрелять в белый, а точнее, в черный свет, как в копеечку.
– Огонь!
Вспыхнувшие лучи нескольких десятков прожекторов, мощных фар и чего-то еще невыносимо яркого четко и контрастно высветили поле прямо перед нашими окопами. И вот же они, саранча в фельдграу, метрах в ста пятидесяти впереди.
От неожиданности бабахаю. Первый выстрел почти наугад, потом приноравливаюсь и четко, как на стрельбище, начинаю выпускать одну пулю за другой. А вокруг все будто взорвалось. По немецким цепям сухими двухпатронными очередями бьют автоматы моих соседей по окопу. Гулко грохочут тяжелые пулеметы, автоматические пушки и автоматические же гранатометы – страшная штука, видел я один такой вблизи в Евпатории.
Мне некогда смотреть по сторонам – куда смотрю, туда и стреляю. В первые же секунды немцы рванулись было вперед, но напоролись на бьющую в лицо свинцовую метель и залегли.
Стрельба почти утихла, по лежащим не стреляем, ибо не отличить, кто из них залег, а кто уже убит.
В этот момент среди немцев начали рваться мины. Земля внутри промерзла, мина рвется на поверхности, осколки стригут вдоль земли. А некоторые из них каким-то образом рвутся метрах в пяти над землей, что тоже не добавляет немецкой пехоте счастья – осколки конусом идут прямо вниз.
