Зрелость Ксандера была настолько очевидна, что мне никогда не приходило в голову относиться к нему иначе, как к равному, и я была на седьмом небе от счастья, когда он заявил, что я – одна из его самых близких друзей. Наше общение не было фарсом с моей стороны: Ксандер был единственным человеком, на которого я рассчитывала в том, чтобы помочь мне разобраться в сложных моментах жизни Генри.
Все рухнуло ни с того ни с сего. Ксандер начал сомневаться в моих намерениях выйти замуж за его отца, и его дружба превратилась в недоверие.
Я не понимала, что сделала не так, и чувствовала, что у меня выдернули ковер из-под ног.
В тот вечер, когда я ужинала в одиночестве, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать слова Дженны. Она была права насчет комнаты Ксандера. Просторная спальня выглядела как дорогая белая камера, в центре которой стояла огромная кровать, застеленная простынями из египетского хлопка. Я все еще могла видеть светлые пятна на стенах, где когда-то висели постеры и медали.
Боже мой, это было угнетающе, а ведь я даже не собиралась там спать. Мне стало жаль его.
Он возненавидит это.
Он возненавидит меня… во второй раз.
Я справлюсь с этим, сказала я себе. Я повторила эту мысль позже тем же вечером, когда Генри ввалился в нашу комнату в поздний час.
Я думала об этом снова, пока срезала мяту – запах, который он находил приятным в прошлом, – и расставляла вазы с ароматной зеленью в пустой, затхлой комнате Ксандера в последней отчаянной попытке вдохнуть в пространство немного жизни и цвета.
Я все еще размышляла об этом, когда услышала тяжелый стук в дверь, который свидетельствовал об определенном уровне уверенности в себе.
Блудный сын вернулся, – подумала я, удивляясь, почему Дженна не открывает дверь. С запозданием я вспомнила, что отправила ее в местную пекарню за десертом на ужин.
Босиком я прошлепала к двери по длинному, холодному мраморному коридору. Я могла видеть размытую тень пасынка в скошенных боковых фонарях, украшающих обе стороны тяжелых дверей.
Я распахнула дверь и оказалась на уровне его груди. На нем было что-то похожее на старую футболку с символикой группы, и она была заправлена в потертые джинсы таким образом, что это казалось совершенно неприличным. Старая ткань его рубашки натянулась по швам, когда он нетерпеливо сдвинул руки, поправляя спортивную сумку, перекинутую через плечо.
