– Зачем я вообще пришла… Что я сказала вам, чего бы вы не знали…
– Послушай-ка меня…
– Достаточно!
– Послушай!
– Нет.
– ЗАПОМНИ ОДНО ПРАВИЛО. – Шишигина поднялась в полный рост и показалась Кире великаншей, тень которой накрыла школу и сад. – Человек отвечает лишь за то, что он контролирует. Что это означает? Правильно: ты не отвечаешь за то, что ты не контролируешь. А в твоем случае – не смеешь, не имеешь права отвечать! Потому что ты сорвешься, и одним хорошим учителем станет меньше. Кому от этого будет легче? Твоим ученикам? Феде Буслаеву, который останется против двух упырей? Говори!
Кира так опешила от этой вспышки, что не могла выдавить ни звука.
– Ты уже едва не сломалась! – Голос, полный гнева, бил по барабанным перепонкам. – Девчонка! Трусиха! Прекрасное Беловодье? Нет прекрасных мест! Нет и никогда не было. Везде ужас, везде свои Феди и их истязатели. И ты надеешься, – губы ее презрительно скривились, – что, удрав, оставишь мальчика здесь? Чушь! Повсюду будешь таскать его с собой.
– Его родители…
– И его родителей!
Кира поняла.
– Но что же тогда? – пробормотала она.
– Мы делаем то, что в наших силах! – рявкнула директриса. – Да, мы делаем мало! Но это на целое «мало» больше, чем ничего. Ты должна быть на своем месте. Точка.
– А если я не знаю, где мое место?
– Спроси у меня! Для этого я здесь и сижу.
Кира обмякла. Шишигина поднялась, тяжело ступая, подошла к шкафу. Перед Кирой оказался стакан с жидкостью темно-древесного цвета.
Она подняла на директора измученный взгляд.
– Не получится, Вера Павловна. Жить и знать, что у них…
– Выпей, – сухо сказала Шишигина.
В стакане оказался заряд тока, материализованный в виде жидкости. Киру тряхнуло.
– С мальчиком ты продолжишь заниматься как прежде, три раза в неделю. – Шишигина неторопливо разорвала лист с заявлением, взглянула на оборотную сторону и поморщилась.
– Но Буслаевы…
– Буслаевы – моя забота. – Она бросила взгляд в окно. – Время позднее, Кира Михайловна. Ступайте домой.
…Кира думала, что не будет ощущать ничего, кроме опустошения, но когда она прошла на кухню за водой, ей захотелось есть. Не туповатый неразборчивый голод охватил ее, а острая потребность в яичнице с колбасой. Стыд какой, подумала Кира, ну какой же стыд. Яичницу тебе. Колбасу тебе поджаренную. Мерзость, пошлость!
Она взялась за дверную ручку.
Тишину за ее спиной нарушил сиплый голос Шишигиной. «То, что ты делаешь, – это, значит, не пошлость?»
Кира вздрогнула.
