Сележ был поражен бессердечностью гостя.
– Я думал, что вы куда более великодушны, сэр, – с горечью сказал он. – Неужели в вас не осталось ни жалости, ни доброты, ни капли сострадания?
– Жалость, доброта и сострадание, – медленно проговорил Рэнд. – Все это благородные черты человеческой натуры, которые необходимы, чтобы уравновесить другую половину – злобу, жестокость и бессердечие.
Он помолчал.
– К несчастью, моя лучшая половина подло украдена, и теперь мне нечем уравновесить низменную часть моей натуры.
– Чего вы хотите? – прошептал Сележ, наклоняя голову и сжимая дрожащие пальцы.
Вид его вполне мог тронуть сердце Рэнда, но он остался совершенно равнодушным. С похищением Розали внутри его что-то умерло, и вернуть его к жизни могло лишь ее возвращение.
– Я хочу получить два списка, – мрачно заявил он. – Один из них должен содержать имена тех, кто знал о Розали Беллью со времени моего последнего визита к вам. Во втором попрошу перечислить имена всех кредиторов Браммеля в Лондоне – всех, кому он хоть что-то должен, невзирая на размер суммы.
– Да, сэр.
– Я хочу, чтобы он представил их мне завтра в семь часов утра, так как сразу же после этого я уезжаю в Англию. Будет лучше, если ты сейчас пойдешь и разбудишь его. Мне наплевать, пусть он даже при смерти.
Учти: я его и в аду достану, если мне это понадобится.
– Да, сэр.
Не сказав больше ни слова, Рэнд быстро вышел;
Коллин Беркли лениво переворачивал страницы бухгалтерской книги, делая гусиным пером пометки напротив имен своих долгов.
Он совершенно не завидовал брату, который стал теперь наследником всего состояния. Деньги и власть были, конечно, весьма привлекательны, однако сопровождавшая их ответственность таковой не являлась.
Коллин вздохнул и закрыл книгу. Ночь, удачно проведенная за игорным столом, компенсировала невезение последних дней, дав возможность расплатиться со срочными долгами, но это отнюдь не означало, что он сразу же не влез в новые. Он уже порядком устал от этого круговорота – сначала делать долги, потом выпутываться и выкручиваться, отдавая их.
Впервые он вдруг задумался, нет ли какого-нибудь другого образа жизни, отличного от того, который он вел? Есть ли в его характере то самоуважение, которое может заставить его вести более почтенную жизнь?
– Проблеск самоуважения, – пробормотал он, взлохматив свою роскошную шевелюру совершенно несвойственным для его утонченной натуры жестом.
