— Но рабов я выберу сам!
— Договорились, — мы пожали руки. — Но не думай, что я возьму самых больных. Пополам и никак иначе.
— Ох… Что за день… — он запрокинул голову, и его взгляд устремился к небесам. — Что за день…
— Скоро он закончится, — сказал я. — Не будем терять времени, начинай распределять рабов.
И дело пошло. Пока куклы разгружали наши повозки, Авраам ворчал и помогал контролировать Гримма, чтобы тот не отдал мне «мёртвых» рабов. Но к счастью, этот бородавочник не стал придумывать хитрый план и разделил невольников по справедливости.
Правда, по закону они могли передаваться только вместе с семьями, и поэтому мне достался с десяток больных детей, которые даже воду принести не могли, а про работу в шахте не могло быть и речи.
По итогу мне досталось сто двадцать семь рабов и официальная бумажка с фамильной печатью о праве собственности. Но возникла другая дилемма — инструменты. Кирки, лопаты и всё остальное находилось в грузовых повозках, и если металл уцелел, то вот древки превратились в уголь.
Однако Гримм не спешил их отдавать просто так, ведь они тоже были его собственностью, купленный за приличное количество золотых."
"Рыночная стоимость шахтёрского оборудования, рассчитанного на двести человек, доходила до пятисот золотых. И по первой Гримм хотел содрать с меня именно столько, но так как инструменты были далеко не новым, да ещё и без деревянных частей, мне удалось сбить цену более чем в три раза.
В теории можно было бы убить их всех, а затем забрать добро, раз теперь у меня была бумага, но начинать правления с резни — такое себе решение.
Да и у Гримма были малолетние дети, а ещё прислуга… Столько смертей не стоили ста пятидесяти золотых.
Но вдобавок к инструментам я затребовал всё барахло из его дома: посуду, подушки, одеяла… Обоссанные матрасы не взял — куплю свои. На том мы и разошлись: он повёл своих рабов вниз по дороге, а я начал обживаться в своём новом доме.
И пока мои спутники переносили всё добро в дом, Авраам поспешил занять свою деревянную хибару, в которой жил на протяжении семи лет.
Мне же предстояло задвинуть речь перед новыми поданными, и тут даже без беглого осмотра было понятно, что они боялись. Причём не меня, а леса.
Но всё уже было продуманно ещё по дороге сюда, и ценность Авраама в этом вопросе зашкаливала, ведь он был живым свидетелем моих чудес. Мне совершенно не хотелось, чтобы рабы в первую же ночь убежали из-за страха быть съеденными лесными тварями.
