Куколка

Эх, Маша, знала бы ты, что я сейчас пускал сопли от безысходности и уверенности, что ничего не наладится.

- Спасибо тебе. Никому об этом не рассказывай.

Я чмокнул ее в висок, взял куртку и вышел из квартиры. Пора возвращаться в милый дом.

Вчера был очень странный день. После уроков мы с Максимом пошли ко мне, чтобы я показала ему свои песни. Времени для подготовки осталось совсем мало и мне необходимо определиться, что я буду показывать на прослушивании. У меня было несколько вариантов, но Максиму они не нравились.

  Вернее, он не говорил, что не нравится, но по его скучающему виду было понятно, что все не то.

Сначала я аккомпанировала себе на синтезаторе и играла то, в чем была уверена на сто процентов, а он сидел у окна и молча за мной наблюдал. После каждой композиции я спрашивала: «Ну как тебе?», а он коротко отвечал: «Нормально.»

А мне не нужно было «нормально», я хотела, чтобы было «вау».  Я уже не знала, чем его можно впечатлить, и решила спеть свою коронную песню Sia Chandelier. Было жутко страшно.

Я не знала, как ее петь под акустику, которую до этого показывала Максиму. Эту песню я просто репетировала под минус перед зеркалом, поэтому решила показать ее именно в том виде, к которому привыкла.

В своей голове я всегда представляла, что именно ее буду исполнять на прослушивании, придумала свои движения и этот номер был моим самым любимым. Если Максим и про него скажет «нормально», моя уверенность в себе рухнет окончательно.

Когда я пела, он пристально на меня смотрел, наблюдая за движением моих рук, ног и бёдер.

А я дрожала от страха. Мне было важно получить его одобрение.

Когда я закончила, Максим сказал: «Эту точно не надо. Девочек, виляющих попой очень много, не надо идти по этому пути».

Я оскорбилась до глубины души. Меня только что назвали поющими трусами. Хотелось высказать Максиму все, что я думаю на этот счёт и защитить себя. Неужели Бьонсе, Риана и Дженифер Лопез тоже поющие трусы? Они- прекрасные дивы и ими восхищается весь мир, и именно по их пути я хочу идти.

Но я не успела обрушить на него гневную тираду, потому что в этот момент, в окне, я заметила Леху Зуева, который валялся в кустах и отказывался вставать. После долгих переговоров, он все же согласился зайти ко мне, и я с удовольствием отправила Кораблева домой, чтобы не поругаться.

На Лехе совершенно не было лица, он был подавлен, разбит и не хотел говорить, что произошло. У него был настолько убитый горем вид, что у меня щемило сердце от жалости.