Я осознавал, что он может объявиться в любую секунду. Чего я не мог предположить, так это того, что он без всяких раздумий отдаст свою жизнь за жизнь Марты. Каким бы мерзавцем не был Иван, он любил ее… Действительно любил. Странной… болезненной… патологической любовью, понятной лишь ему одному. Я никогда не забуду его широко распахнутых глаз, когда он, глядя в небо, прохрипел:
— Ну, вот и все… Даже след не оставил…
Не забуду залитое слезами лицо жены:
— Оставил… Оставил, Ваня, слышишь? Два месяца назад я родила дочь… Твою дочь.
Ты слышишь? Ты оставил! Оставил след…
Мне кажется, что Вуич умер счастливым. А мы… мы еще долго приходили в себя. И я, не сумевший ее до конца защитить, и Марта, для которой все происходящее стало слишком большим испытанием. Нам нелегко далась новая жизнь. Завершение моей карьеры, долгожданный арест виновных, после которого я еще долгое время был настороже, опасаясь, что кроме отправленного за решетку киллера по душу Марты придет еще кто-то. Но мы, держась друг за друга, старались! Перемалывали собственные страхи и вину, учились жить заново и не оглядываться назад.
Чуткое ухо уловило звук подъезжающего автомобиля. Несмотря на то, что приговор Мартынову и Пешину огласили еще на прошлой неделе, пренебрегать безопасностью я не стал. Охранная система в наших владениях функционировала все так же исправно. Я вскинул взгляд на экран монитора, на который выводилось изображение с установленных по периметру камер, и удовлетворенно улыбнулся. Мне все еще не очень нравилось, когда Марта уезжала без моего сопровождения.
Рядом с ней мне было спокойнее.
Я сунул заготовку в воду и, обтерев руки куском обтрепанной ветоши, уставился на витраж, который установил сразу по приезду на месте одного из окон. Языки пламени, будто живые, сверкнули в лучах полуденного солнца, и я в который раз замер в благоговении. Моя женщина была невозможно талантливой… но очень неуверенной в себе. Я еле уговорил ее хотя бы попробовать поступить на первый курс в местную художественную академию.
Дверь резко распахнулась и шмякнула о стену. Я медленно обернулся. Губы растянулись в улыбке. Я скорчил страшную рожу и кинулся дочери наперерез. Та с громким визгом развернулась на крепких ножках, бросившись наутек. Негодница знала, что ей категорически запрещалось соваться в кузницу, но все равно не оставляла попыток штурма.
— Это кто приехал? Что за красивая девочка?
— Лиса! — очаровательно улыбнувшись, сказала Алиса.
