Кукушонок

Утром Хеннинг заставил ее принять золпидем – скорее ради себя, чем ради нее, поскольку больше не мог слышать ее воплей. Его собственное горе надежно заперто внутри, никто не слышит его голос.

На мониторе замигал курсор. Хеннинг сел за компьютер вовсе не потому, что надеялся что-нибудь написать. Просто это была знакомая, привычная мука. Он просидел так тысячи и тысячи часов. Носил свое отчаяние, как монах вериги, и с годами свыкся с этой болью, которой сейчас надеялся заглушить другую.

Но мигание курсора оставило Хеннинга равнодушным.

Все, что до сих пор казалось таким важным, потеряло всякую ценность. Хеннинг слышал, как Нэнси бродит по кухне. Он оставил дверь кабинета открытой, пытаясь избавиться от нового для него чувства клаустрофобии. Как будто стены вдруг сдвинулись и грозили похоронить его заживо в сокращающемся пространстве кабинета.

Он встал и подошел к окну. Теперь их трое на острове – он, Элизабет и Нэнси. Тильда звонила после допроса, но Элизабет просила ее остаться в «Большом отеле» и обещала заплатить за номер.

Все пошло прахом… Может, это возмездие? Как часто они принимали решения в собственных интересах, за счет счастья и благополучия других людей… Похоже, они это заслужили.

Снова зазвонил телефон. Он не умолкал все утро: журналисты, друзья, адвокат… Хеннинг никого не хотел ни видеть, ни слышать.

Он снова сел за компьютер, пытаясь найти утешение в беспокойном мигании курсора. Но экран как был, так и оставался чистым. Таким был ответ Хеннинга на вызов судьбы – пустые страницы вместо текста.

Он выключил компьютер и взял телефон, чтобы позвонить адвокату. Рикард – вот и все, что у них теперь оставалось. Младший сын.

Муки совести стали невыносимы. Пауле приходилось бороться с собой за каждый шаг на пути к конференц-залу. Каким будет наказание?

Это прозвучало жалостливо, совсем не похоже на Паулу.

Патрик что-то писал на доске, Анника накрывала кофе.

– Да? – Он рассеянно обернулся, не глядя на нее.

– Можно тебя на пару слов? У меня в кабинете, если получится…

– Конечно, – он отложил маркер.

У себя в кабинете Паула опустила глаза в пол. Встретить его взгляд казалось самой невозможной вещью на свете.

– Вчера ты удивлялся, как быстро журналисты обо всем пронюхали…

Хедстрём был раздражен, и Паула заставила себя поднять глаза. Вчера вечером дома Юханна сразу почуяла неладное, и Паула обещала ей во всем признаться Патрику. Но боже, как же тяжело это ей давалось…

– Это я виновата, – продолжала Паула.