С другой, его желания были крайне незатейливы и крутились лишь вокруг еды и безделья. Собственно, есть он хотел всегда, даже, когда спал. Казалось, он вообще никогда не ел досыта. А потому, слегка заморив червячка, он искал возможность подремать так, чтобы не попасть под бдительное хозяйское око. Пока тело само, без участия разума тащило воду и разводило костер, чиркая ножом по кремню, Николай Семенович развил умственную активность, несвойственную ранее этому организму. Несомненно, это был то самый мальчишка, который ему снился, только сейчас он был существенно старше, лет шестнадцати.
По крайней мере, такое мнение у него сложилось, когда он попытался увидеть свое отражение в ведре с водой. Это что же, он теперь попаданец, что ли? Так все нормальные попаданцы в сорок первый год проваливаются, а его в самые, что ни на есть, Темные века занесло. Никаких склонностей к волшебству он у себя не обнаружил, как не нашел рядом заботливого волшебника, который его всему этому волшебству научит.
А вот воспоминания, что робко продирались из памяти мальчишки, не обрадовали абсолютно. Жилось ему тут откровенно хреново.
— Ленивый венд, — ворчал хозяин, доставая из кибитки мешочек с крупой. Еду рабам он не доверял. Съедят вмиг. Ведь жизнь приучает раба к тому, что думать о завтрашнем дне не нужно, об этом подумает хозяин. Дело раба — повиноваться. И эту нехитрую мысль Николай Семенович ощутил моментально, ведь она была основой жизни человека, в чье тело его занесла прихотливая воля судьбы.
Он был рабом с малых лет, и хозяин стал ему если не отцом, то одним из самых близких людей на свете, за исключением стряпухи Венеранды, пожалуй. Та с самого начала была к Само чуть менее зла, чем все остальные люди вокруг. По крайней мере, когда она орала на него или колотила за украденную лепешку, то делала это без особой злобы. По-отечески скорее, для порядка.
Самослав сидел рядом с костром, и жадно смотрел на булькающий котелок, а Николай Семенович чувствовал, как личность мальчишки растворяется в нем без остатка, а он растворяется в ней.
И теперь он и есть Самослав, и это он безумно проголодался. И пресная каша из разваренной крупы кажется ему пределом мечтаний. Главное, чтобы этой самой каши было побольше. Для него сейчас степень счастья измерялась количеством еды, что останется в котелке после хозяина. В то же время, он легко вспоминал подробности своей прошлой жизни, прожитой в двадцать первом веке.
