Вся эта земля буквально вскипела шестьдесят лет назад, когда великий каган Баян стремительным маршем привел своих всадников из степей на севере Китая. Мощным ударом он расплескал по сторонам народы римской Паннонии[28]. Германцы-гепиды были уничтожены, а их родственники лангобарды ушли в Италию, отняв ее навсегда у Константинопольских императоров. А вот славянам пришлось тяжело, ведь часть из них стала рабами новых хозяев, а еще часть — их пехотой, которую безжалостно гнали под римские мечи. Под давлением свирепых лучников с длинными волосами, заплетенными в косы, славяне бурным потоком потекли на земли Империи, которая прочно увязла в бесконечной войне на востоке.
У великой страны просто не было больше войск. Императоры бессильно смотрели, как дикари, вылезшие из своих лесов в бесчисленном множестве, разоряют Фракию, Иллирию и Грецию. Даже окрестности столицы разграбило объединенное войско аваров и славян. Быстроногие отряды мускулистых парней, одетых в одни лишь штаны, скорым шагом, покрывая по полсотни верст в день, врывались в мирные селения, не видевшие войны со времен Аттилы.
И именно там селились новые хозяева, приводя на благодатные земли свои роды. А вот дулебы пока оставались на своих землях, которые заняли после ухода германцев, и никуда уходить не спешили. Грозные авары пока больше смотрели на юг, в сторону Константинополя, удовлетворяясь умеренной данью и уводя на войны парней, которых, откровенно говоря, и так кормить было нечем.
Именно это и рассказал Горан парню, который затеял дело настолько невообразимое, что он в это и поверить пока не мог.
Хотя одно то, что они ушли из Ратисбоны, получив запас еды, по тесаку на брата и мотки веревок, говорило об обратном. Они лежали в густых зарослях, ожидая, когда летнее солнышко выглянет своим краем из-под покрова ночи. Впереди была деревенька дулебов, принадлежавшая к роду тех самых святотатцев, что обманули честных и порядочных хорутан.
— Слышь, Горан, вот ты мне скажи, — тихо прошептал Самослав. — Вы зачем тогда колыбельную запели? Я же чуть не заржал, как лошадь.
Все дело бы испортил.
— Так парням весело было, — подал тот могучими плечами. — Ты попробуй целый час петь с поднятыми руками, озвереешь. Мы и так все песни, что знали, перепели. А ты мне сам теперь скажи. Я же твоего бывшего хозяина насквозь вижу. Он ведь жадный, как имперский мытарь[29]. Легче у голодного пса из пасти кусок мяса вырвать, чем у него хоть одну монету.
— Я попробую объяснить, — задумчиво сказал Само.
