Ишь, молоко на губах не обсохло, а жизни их учить вздумал. Они не понимали главного. Само рассказывал это не для них. Его слова заронили сомнения в головы молодых и горячих, кто с завистью смотрел на сытых гостей, каждый из которых нес хороший тесак и копье из германских земель. Так что занудное старичье посмеивалось над молодым чудаком, но то один, то другой парень подходили и, как бы невзначай интересовались, как найти богатое село, и принимают ли изгоев. Ничего плохого в этом слове не было, так называли всех, кто уходил из своей общины.
Само говорил с каждым. Кое-кого звал к себе, кому-то отказывал, но по весне несколько десятков здоровых молодых парней, семейных и холостых, готовы были прийти в нему в острог, названный Новгородом. А что не так? Город? Город! Новый? Новее не бывает. Название понемногу прижилось, а монеты из соли стали бойко менять хозяев, заменяя деньги в глухих придунайских лесах. Слух побежал по словенским землям о богатых новгородских купцах и их владыке, странном молодом парне с острыми, словно ножи, глазами.
Крутили люди в руках круглые слитки из драгоценной соли и задавались вопросом, а что это за люди такие? И где они эту самую соль берут? И не всегда этот интерес был благожелательным. Скорее, наоборот, за ним следовала зависть, злоба и алчность. Богатых выскочек никто не любит, все стремятся их на место поставить. И покатилась от одного владыки до другого весть, а не пойти ли пощупать богатеньких соседей, пока лед не растаял. Их и по следам легко найти. Очень необычные следы их телеги оставляют.
Пусть поделятся своим богатством с родичами, чай, не чужие. Да и мехами они за зиму затарились знатно. Их тоже не мешало бы поделить по справедливости. Так что Само сильно ошибся. Беда к нему пришла вовсе не от дулебов или германцев, а от своих же родичей, хорутан. И лета они тоже ждать не стали, а заявились почти сразу же, как груженый поезд пришел домой. Только то и спасло родовичей, что по настоянию своего владыки начали они торг с дальнего конца, иначе приняли бы их уже на обратном пути.
* * *— Ты это, паря, открывай! — сказал владыка Берич, род которого жил в двух днях пути. — Поговорим!
— Ну, говори! — ответил ему со стены Само, благодаря про себя всех известных ему богов. Они спаслись чудом. Три сотни мужиков с копьями вытянулись в черную змею, которая на фоне слепяще-белого снега резанула по глазам какой-то бабе, что пошла на реку по воду. Она с ревом взлетающего истребителя побежала в городище, бросив у проруби свои ведра.
