Купель Офелии

От мышей, крыс и саранчи, – хихикнул Ванька.

– Разве саранча в этих краях водится? – удивился Хлебников.

– Она во всех краях водится. Даже у меня в московской квартире.

– Вот ты про что. Слушай, может, я быстренько сбегаю в подвал?

– А что там? – рассеянно спросил Ванька, перечитывая свою шараду.

– Там еда! – с придыханием сказал Пашка.

– Сядь и слушай, бегемот прожорливый, – разозлился Терехин.

Хлебников с несчастным видом налил чаю, поставил на стол хлеб и уселся рядом.

– Шляпу с головы снимаю,Уваженье проявляю.

Но почтеннейший еврейДаже молится при ней.К первому прибавим кашуСорочинского пшена.Только примем мы на веруАнгличан названье смело.Вместе будет тень и нега,Где спасались до обедаМы, любимая, в Крыму.– Жесть! – вздохнул Пашка, прослушав текст. – Это даже хуже, чем Галочкины стихи.

– Да уж, наша Галочка по сравнению с графом Беркутовым – Пушкин. Ладно, давай отбросим в сторону рифму и попробуем разгадать шараду.

– А что тут разгадывать? Проще пареной репы. Что мы с головы снимаем, проявляя уважение? Головной убор, правильно? У евреев другие традиции.

Они, наоборот, остаются в головном уборе. Значит, первый слог…

– Ермолка? – удивился Ванька.

– Вань, не тупи, как Лукин, а? Шарада – это игра двух слов, которые потом образуют одно с другим смыслом. Что можно прибавить к ермолке, чтобы получилось другое слово?

– Еврея, – гоготнул Терехин.

– Блин… Ну сосредоточься ты! На идише ермолка называется – кипа.

– Допустим. А дальше к кипе прибавим кашу из сорочинского пшена? Что за хрень такая – каша, которую покупали на гоголевской сорочинской ярмарке? И при чем тут вообще англичане? Может, это овсянка, сэр? Получается – кипаовес.

 – Ванька снова хихикнул. Нервное напряжение последних дней и стресс, который он сегодня пережил под окнами Донателлы, выходили из него порциями придурочного смеха. – Слушай, а может, все проще? Кипа – овес. То есть куча овса. Я знаю, где искать журнал, – на втором этаже левого флигеля, где запасы овса и сена хранили. "

"– Темный ты, Николай Васильевич, с тобой рисовой каши не сваришь, – вздохнул Пашка, глядя на Ваньку печальным взором. – Сорочинским пшеном до конца XIX века на Руси называли рис, а потом слово трансформировалось, как производная от английского rice. «Только примем мы на веру англичан названье смело», – подсказывает граф.

– Кипа-рис, – потрясенно сложил слова Ванька. – Кипарис! Вот она, тень, что спасала до обеда. А нега – типа лирический романтизм.