– Я провел пальцем по соску девушки. – Я хочу почувствовать твое тело на себе. У меня получается? Я все делаю правильно? Это так приятно. Не останавливайся. О боже. О боже. Не уходи. Пожалуйста, я хочу этого. Я так сильно хочу тебя почувствовать.
Запустив пальцы в ее волосы на затылке, я сжал их в кулаке, удерживая Уинтер на месте.
– А потом ты раздвинула свои прекрасные ножки для меня.
– Я думала, что ты был кем-то другим!
– Я был, – бросил я с вызовом. – Кем-то, кто тебе нравился.
Она покачала головой, отрицая это скорее для себя, чем для меня.
Ее глаза наполнились слезами.
– Ты солгал. А сейчас, кроме как жалким, тебя никак не назвать. Ты не заработал ни цента из тех денег, которые транжиришь налево и направо, все эти мужчины охраняют тебя не потому, что ты – Дэймон Торренс. Они охраняют тебя, потому что ты – сын Гэбриэла Торренса. Ты ничтожество!
Я встряхнул ее. Сука.
– Своим существованием я доказываю, что люди меняются.
– Своим существованием ты доказываешь только одно – не все особи мужского пола вырастают в мужчин.
Отпустив Уинтер, я ударил рукой по стене у нее за головой. Снова толкнув, она обогнула меня, выставила руки перед собой, чтобы найти перила, и бросилась вверх по лестнице.
После секундной заминки я побежал следом.
Догнав ее, я развернул девушку, обхватил руками и прижал к себе.
– Арион считает меня мужчиной, – произнес я тихо, дразня ее. – Она будет трогать меня как мужчину. Будет скакать на мне в постели и глотать меня, потому что хочет получить то, что, как ей кажется, принадлежит тебе.
Уинтер стиснула челюсти и не шевелилась, тихонько дыша.
Ты хочешь, чтобы она меня трогала? Или тебе вообще все равно?
– Твоя сестра думает, будто сможет поиметь меня лучше и стереть тебя из моей памяти.
– Мне плевать.
Ее лицо ничего не выражало, а голос прозвучал механически.
Я кивнул, пытаясь проглотить иглы в горле."
"– Хорошо, – сказал я, ощущая ее дыхание на своих губах, – потому что, когда услышишь нас ночью, знай: мне тоже плевать.
Ей нечего стирать, ты не оставила даже следа. – Я сжал заднюю поверхность шеи Уинтер и притянул ее лоб к своему. – Когда в доме воцарится тишина, нарушаемая лишь стонами моей жены, а ты будешь лежать в постели в темноте, бесясь, и злясь, и думая, будто ненавидишь меня, но все-таки просунешь руку под одеяло – ведь никто не заподозрит, что ты балуешь себя воспоминаниями обо мне, – я хочу, чтобы ты знала. – Я закончил шепотом: – Вот так ощущается красный, Уинтер.
