Тут я спорить не стал – без Чужака, и правда, душа от опасений отдохнет… С этаким взором, как у него, покоя не сыщешь. К нему, небось, напасти все сами липнут, родича чуя!
Чужак удалялся. Солнце ткало за ним прозрачно-серебряную паутину, кутало в лучи рассветные, будто в материю шелковую, тонкую…
Жаль было его все же… Загадочный он, нелюдимый, но разве все мы одинаковы? Вон Лис болтлив да насмешлив сверх меры, так его ж не гонят за это, не вздыхают за спиной, его уходу радуясь!
– Чужак, постой! – Славен сорвался с места, подбежал к остановившемуся Чужаку, стал ему что-то втолковывать.
Хитрец глаз с него не сводил – топтался возле Медведя и жалобно поскуливал, беспокоясь о своем любимчике:
– Зачем побежал? Ведьмино отродье до добра не доведет… Зачем с ним разговаривать?
Не знаю, что меня зацепило больше – нытье Хитреца иль благородство Славена, но не вытерпел, сказал, что на языке крутилось, покоя не давало:
– Ты, Хитрец, иногда словно и не человек вовсе! Голова есть, а сердца недостает! Тебе бы в озере жить, с рыбами холодными.
Лис расхохотался и спросил вернувшегося Славена:
– Чужак с нами?
Тот молча кивнул на разбросанные вещи:
– Собирайтесь. Пора.
Мне на сборы много времени не потребовалось. Медведю с Лисом и того меньше, чай, привыкли к походам. Хитрецу Славен сам помог. Скоренько покидал в мешок его вещи, а на упреки ответил коротко:
– Тебе лучше помалкивать, после всего…
Старик и без того ходил, будто в воду опущенный, а тут вовсе расстроился – поплелся позади, еле ноги передвигая…
А меня они, наоборот, поперед всех несли – интересно было на новые, незнаемые места поглядеть…
Болотняк скатился пологими склонами к Тигоде – ее вброд перешли в месте неглубоком, а за ней вырос густой и непролазной стеной могучий лес.
Едва ступил я в него – почуял робость и благоговение нежданное, будто попал в капище богов неведомых.
Высокие разлапистые деревья синеву неба за кронами прятали. Ели стыдились ног своих шершавых, прикрывали их подолами веток, до земли спускающимися.
Исполинские осины, будто сплетницы печищенские, болтали да шумели над головой.
Лес – не болотина, где все за версту видать, менялся он, как девка на выданье, – то сиял березками белыми и вешним солнышком, а то заслонялся от гостей непрошеных частым молодым ельником, сквозь который лишь ножами да топорами путь торили. Может, потому и выбрались на большую, залитую светом поляну только к вечеру, хотя клялся Хитрец, что от Болотника до нее не больше версты.
