Конечно, иногда злил меня Лис, но стоило поссориться, и повседневная суета становилась пресной, тягучей, как недошедшее тесто. А теперь и вовсе черной казалась. Пока я над телом брата сидел, одно уразумел наверняка: коли спасет ведун его, как обещал, рабом ему стану! Никому не позволю его даже намеком обидеть. Перед походом Славен от меня клятвы на верность не потребовал. Тогда я порадовался – не нравилось мне под чужой властью ходить, а теперь, коли Лис выживет, я его спасителю добровольно и душу и тело отдам.
Плевать мне будет на родовитость иль безродность его!
Бегун всхрапнул во сне, раздул тонкие ноздри, будто жеребец, волков почуявший. Славен на него отрешенный взор перевел, вздохнул печально и вновь в стену уставился. А мне не до них было – мысли белками загнанными в голове метались, колокольцами перекликались меж собой, от надежды до отчаяния прыгая.
Почему же так долго не возвращался Чужак? Лис уже дышал, точно больная собака – часто да мелко, и глаза закатил, а обещанной помощи все не было.
Где же проклятый колдун?!
Отворяясь, скрипнула дверь. Я обернулся, вздохнул облегченно. Легок Сновидицын сын на помине – знать, жить будет долго…
Чужак вошел, стряхнул с охабня дождевую влагу и кивнул старухе, в углу притихшей:
– Тряпицу чистую дай, иглу да нить шелковую. Бабка закопошилась, пробормотала неуверенно:
– Где ж я тебе нить шелковую возьму, милостливец? Отродясь у меня этаких не водилось…
– Тогда то, что есть, неси.
Он закатил рукава, обнажая бледные руки, махом смел со стола на пол чашки с плошками, мне велел:
– Клади сюда брата.
Не хотелось мне Лиса на стол, будто покойника, выкладывать, да только выбора не было.
Тело брата на руки теплой тяжестью легло – не мог отпустить его, прижал к себе и, еле дыша, положил на дерево гладкое. Отошел в сторонку, чтоб не мешать ведуну, но он прикрикнул:
– Здесь стой. Держи его, коли дергаться будет. Хорошо хоть прочь не погнал…
Я к Лису подошел, силясь на Чужака не глядеть, будто мог он во взгляде моем подозрения тайные прочесть, прижал руки брата к столу, замер, ожидая.
Старуха, покряхтывая да постанывая, приволокла тряпицу белую и иголку костяную. Чужак на иглу взглянул, буркнул что-то отрывисто и, ничего не сделав, прочь пошел. У меня сердце всколыхнулось – неужто отказался от обещания своего?
Окликнул его:
– Постой…
Он оглянулся уже на пороге, рявкнул отрывисто:
– Вернусь сейчас.
И вышел, дверью хлопнув.
