С тех пор он со мной не здоровается… Геннадий Александрович, а что, Шафиков тоже в ликвидации мятежа принимал участие?
– Он руководил ополчением, которое третьего июня собрали из местных мужиков. В бою они не участвовали, но с ружьями и вилами на окраине поселка караул несли.
– Что-то у меня в голове все перемешалось. Бандеровцы, руны… Человек, который написал в тайной комнате лозунги на немецком языке, он что, хотел показать, что не является по национальности немцем? Если он не немец, но эсэсовец, то он – галичанин, бандеровец.
А это бред. К чему бы устраивать бандеровский террор после стольких лет? К тому же Сыча не эсэсовцы убили.
– Как бы то ни было, руны у вас есть, эсэсовский нож для метания есть. Да, о ноже! Я ведь с самого начала хотел о нем рассказать, а ушел вообще в другую сторону. Воспоминания детства! Ты веришь, после подавления мятежа пацаны в Верх-Иланске года три в войну не играли, боялись, что родителей за разглашение тайны посадят.
– Мы уходим от ножа, Геннадий Александрович."
"– Как-то у нас, году так в пятьдесят пятом, один мужик пошел за грибами в дальний лес и провалился в схрон с оружием.
Сообщил в милицию, все изъяли, протокол составили, похвалили его за бдительность и честность. Прошел месяц, к нему чекисты с обыском: «Выворачивай карманы, сука! Куда деньги спрятал?» Оказалось, что мужичок этот в схроне пачку червонцев нашел и себе оставил. Если бы этот мужик вместо денег автомат домой принес, он бы у него до сих пор лежал.
– Нож для метания выглядит как новый.
– А что ему будет, если он в смазке хранился? Схрон с оружием – это ведь не обязательно помещение под землей.
Это может быть деревянный ящик, закопанный в укромном месте. Годы прошли, доски на ящике прогнили, земля осыпалась. Пошел учитель за грибами и нашел тайник.
– Все говорят, что учитель впадал в оцепенение, когда Паксеева видел.
– Как-то после мятежа по поселку таблетки немецкие гуляли. Старшие пацаны говорили, что если съешь такую таблетку, то чувство страха пропадает. У брата про таблетки спроси, он пробовал.
Спать расположились так: мать и дочь на кровати в спальне, Клементьев с сыном в зале на диване, я – на полу, на матрасе.
Уже засыпая, я услышал шепот Геннадия Александровича:
– Андрей, у тебя родители успели картошку выкопать?
– Не знаю, я теперь в другой бригаде записан.
Наутро, перед выходом из дома, Клементьев протянул мне пару соцветий пряных гвоздичек.
– Держи, запах перегара отобьет.
– Пока я доеду, у меня любой запах выветрится.
