Становится плевать на боль в сломанных пальцах, на каменные от напряга мышцы.
Удар в кадык. Это смерть. Быстрая.
Я могу подарить своему брату быструю смерть.
А он не успевает мне помешать.
Беркут хотел поймать руку, Но кровь заливает его глаза, он почти не видит. А удар такой силы, что сминается горло.
Я выворачиваюсь из-под обмякшего тела брата, встаю сначала на четвереньки, а затем во весь рост.
Напротив меня на балконе Лапа. Она не бьется больше в стекло. Просто стоит и смотрит. И глаза ее, темные лисичкины остренькие глазки, сейчас полны слез, боли и ужаса.
Я прижимаюсь ладонью к стеклу и Ириска заторможено смотрит на отпечатавшуюся на окне кровь.
Ну что, Лапа, как тебе мое истинное лицо?
Лицо моего отца?
Она переводит взгляд с окровавленной ладони на разбитое лицо, что-то шепчет своими распухшими от слез губами.
И мир меркнет.
Чьи-то голоса, рев Лапочки остаются где-то далеко в тумане. Я все еще вижу мертвое тело Беркута… И не чувствую облегчения. И не потому, что от моего тела мало что осталось, а потому что я убил человека, которой был мне нужен всю мою проклятую юность.
Я бы хотел, чтобы моя жизнь была совершенно другой. Тогда бы подонок, заведший две семьи проиграл. А так… Получалось, что наш отец уничтожил нас.
Меня… И моего старшего брата.
Ты доволен, сука? Все так, как ты хотел?
Куда-то везут. От боли теряю сознание.
И, наконец, приходит облегчение. Потому что так будет лучше.
Я хочу темноты и покоя.
29. Я твой родной
Лапу я не взял на похороны Беркута.
Она и не рвалась, к тому же моя мать приехала, и я Ирой, как щитом, от нее прикрывался.
Сразу, как вошла в квартиру, Лапу ей в руки сунул и свалил подальше.
Нервы у меня и так ни к черту, и выслушивать ее кудахтанье приговор, блядь.
И про похороны брата ни полслова.
Мать бы в жизни не оценила, если б узнала, что я Беркута сам хоронил.
Никого, кроме меня, на городском кладбище не было.
У Беркута вообще никого не было, кроме дочери… И, как оказалось, меня.
Пустая жизнь, наполненная ненавистью.
"
"А я ведь не обманывал, когда признавался, что хотел бы иметь старшего брата. Перед лицом гибели, смерти неминуемой, все иначе понимается, по-другому видится.
Действительно. Это так, если бы все повернулось иначе, и мы бы как-то общались, а не копили злобу вдали друг от друга, из нас бы вышла убойная пара. «Но» оно всегда присутствует.
Беркут был болен на всю свою протекающую крышу, а отец умудрился вселить в нас обоюдную ненависть.
Мы оба в него.
