Лапти

И хошь ты его всмятку варишь, хошь вкрутую, а хошь продашь и мыла купишь. А там — кто ее знает, чье яйцо ешь и чье копишь.

Заметив улыбки на лицах Петьки и Алексея, кривой Сема сердито крикнул на жену:

— Поди ты, баба, к домовому со своими курами! Ты уж больше слушай, что люди говорят.

Решительно всаживая лезвие топора в ступу, сердито взглянул на жену и заявил:

— Ладно! Будет собранье — крикните.

Когда вышли из сеней на дорогу, Петька шепнул Алексею:

— Пятый номер — факт.

— Баба его чуть не уморила меня.

Изба дяди Лукьяна стояла на отлете. Подойдя к ней, Петька отодвинул окно.

— Эй, дома есть кто?

В окне показалась тетка Маланья. У нее была перевязана щека, за которую она держалась, наклонив голову вбок. Ничего не говоря, Маланья махнула рукой.

— Что с тобой? — участливо спросил Петька.

Еле ворочая губами и указывая на щеку, прошепелявила:

— Зубы болят! Ишь ты. Полечила бы.

— У-у, — сморщился Петька, тоже поджимая щеку.

Баба скрылась в избе, и оттуда слышалось ее жалобное стенанье.

— Креозоту надо бы ей дать, — посоветовал Алексей, — у меня есть.

Петька крикнул в окно:

— Приходи к нам, вылечим. Лекарства такого дадим, сразу все зубы на лоб вылезут.

— Спа-аси-иба, — не поняла тетка Маланья, расхаживая по избе и убаюкивая щеку, как блажного ребенка.

Дядя Лукьян был на задах. Он заполз под телегу и там, лежа на спине, бил молотком по железным крючкам.

— Здорово! — стараясь заглушить стук, крикнул Петька.

— Люди пришли, вылазь!

Перевернувшись на бок, он увидел их и, улыбаясь, выбрался из-под телеги.

— Чего мастеришь, кузнец холодный?

— Болты разболтались.

— Поэтому их и зовут болтами.

— Ну, ты уж скажешь! — засмеялся дядя Лукьян. Обратившись к Алексею, спросил:

— Все гуляешь, Матвеич?

— Гуляю, дядя Лукьян.

— Уезжать небось пора?

— Готовлюсь. Вот одно дельце задумали мы сделать, а там и в дорогу.

— Слышал, слышал, — подмигнул дядя Лукьян.

— О чем? — опросил Петька.

— Как о чем? Говорят, артель сбиваете.

Петька с Алексеем переглянулись, сделав удивленные лица.

— Народ наш, — продолжал дядя Лукьян. — нескоро подведешь к одной точке. Всяк за свое держится.

— Это верно, — подхватил Петька, — ты угадал. Каждый за свой угол, за свою корову, за своего домового.

— Вот, вот. Плохо ли, хорошо ли, свое, мол… А кой черт свое? Простите меня, дурака, дерма не стоит все наше хозяйство.