Лапти

Глядел себе под ноги, бил рукой о коник.

— Как живешь, сынок? — спросил отец.

Петька вскинул на отца черные глаза и глухо ответил.

— Известно, какое наше крестьянское житье…

— Рожь, говорят, скосили?

— Нешто некошена будет стоять?.. Знамо, добры люди скосили.

Переглянулись Степан с Прасковьей, и та, наливая ему в кружку молока, нагнувшись, шепнула:

Долго разглядывал Степан своего сына, а тот равнодушно, словно нарочно не замечая пристального взгляда отца, смотрел мимо него в окно. Степан спросил Прасковью:

— Да как сказать? Телег пятнадцать, што ль, а может, и меньше.

Не довязали мы, надо бабу чью-нибудь взять.

— Сказала тоже: «ба-бу»! Эка, невесть что… Сами свяжем.

— Наше дело… привышно…

«Какой он стал! — подумал Степан. — А ведь это он нарочно большим притворяется».

— Кончил, что ль, учиться? — спросил Степан.

Петька прошел к лавке и сердито процедил:

— «Кончил»!.. Чего кончать? Ежели бы в твердой сети было училище.

— Стало быть, плохо учат?

— Плохо-о… А где книги? Дают нам?

Степан улыбнулся.

Ведь перед ним был тот самый карапуз Петька, которого когда-то стегал ремнем за баловство. А теперь? Гляди, какой стал.

Петька взял кружку, налил себе молока и, громко прихлебывая, как это делают большие, указал в окно:

— Казенные, что ль, лошади?

— В плуг бы их, жир-то сразу слетел бы…

Мельком заметил Степан Петькины руки: черные, потрескавшиеся, в «цыпках», с обломанными ногтями. Взглянул на свои, и… где-то внутри щекотнул укор совести.

— Насчет лошадей это ты, сынок, верно.

— Чего там не верно… У нас вот…

— Да, да, без лошади, сам знаю, плохо.

Обязательно надо купить… Я вот как-нибудь… Хоро-ошую…

Быстро метнул на него Петька взглядом, видимо хотел что-то сказать, но неожиданно вскочил и, ничего не говоря, хлопнул дверью.

— Вот тебе и ра-аз, — удивился Степан. — Это что?

Прасковья испуганно зашептала:

— И сама не знаю, Степа… какой-то сердитый теперь стал. Все о чем-то думает… Устает ведь он, Степа. На нем работы, как на большом…

Аксютка снова забралась к отцу на колени, провела ему пальцем по щеке.

— Глянь, мамочка, а на тятяне грязь.

Прасковья спохватилась.

— Ты, Степа, и не умылся? Умойся, а я самовар тебе поставлю. Ты ведь посидишь еще, а?

— Не надо, — отмахнулся Степан. — Мне некогда…

— Недолго ведь. Пока лошади едят, ты умоешься, а чурки у нас готовы, вода есть…

— Ехать пора, к поезду не поспею… Мне ведь с тобой надо…

И осекся. Увидел, как Прасковья качнулась, уперлась дрожащими руками о край лавки, побледнела.