Лапти

Чтоб не оробеть, поглядел ему прямо в глаза. Гляжу: а глаза-то у него вроде человечьи. Тут встал он, потянулся.

«Ну, будет с тобой… Возьмешь табачку?»

«Нет, не надо… Свой сохнет на крыше».

«Как хошь, дело хозяйско».

Вышел из мазанки, стукнулся о косяк лбом, обернулся с порога ко мне и усмехнулся:

«Пойдешь, что ль, доносить-то, Сема?»

«Може, — говорю, — и пойду, Увар Назарыч».

«Валяй с богом, а пока — прощевай».

Прошел около двора, будто на гумны. Заглянул на двор, а через три дня и мой мерин…

Все время, пока рассказывал, то и дело оглядывался по сторонам.

— Гляди, гляди, сам идет…

…По дороге, мимо церкви, в конец села двигался саженного роста мужчина. Тяжело и лениво передвигая ноги, он то и дело вздергивал головой, как бы оправляя съехавший на самый затылок кожаный картуз. С заложенными назад руками, широкоплечий и с выгнутой спиной, он походил на огромного хищного зверя. Смотрел он прямо, но маленькие, ушедшие под нависший лоб глаза то и дело бегали в разные стороны.

Мужики, встречаясь с ним, низко кланялись, но он не обращал на них внимания и шел своим путем. Это огромное пугало, этот чудовищный бич деревни, имя которого Увар, хорошо знал, что кланяются ему мужики из страха. Как удавалось ему уходить из-под арестов, никто не знал, хотя все видели, что к нему то и дело приезжали милиционеры и снимали допросы. Сотни раз вызывали его в город, но он снова на другой же день появлялся на улицах и снова крал.

— Видел? — дрожа, спросил дядя Сема Степана.

— Убить бы такую сволочь, — не отрывая глаз от Увара, проговорил Степан.

— Поди-ка убей, — у него всяко оружие есть.

— Вот я сам заеду в губрозыск. Мы его посадим.

— То-то рай бы сделали мужикам.

— Ну, а об лошади так и ничего?

— Знамо, ничего. Концы в воду.

— Ты вот что, дядя Сема, приходи ко мне в уземотдел. У нас, кажется, есть меринок, от банды Антонова остался. Нога у него, правда, того, но ты поправишь. Придешь?

— Еще бы! Ведь это я, родимый, человеком стану.

— Приходи-ка денька через три.

— Приду. А тебя, слышь, в другой уезд переводят?

— Плохо нам будет, ежели своего человека в городе не останется.

— Ничего, дядя Сема, мы все свои.

— Поди-ка стукнись вот я к чужому человеку-то, где бы тут…

Молча, с довольными лицами пошли мужики от Степановой избы.

Солнце уже сходило с «позднего обеда» и ярко освещало золотистыми лучами пузатый купол церкви.