Лапти

Лесом ехали десять подвод колхозников из четвертого общества. Их сопровождали Сатаров и горласто пел «Вихри враждебные».

Всю улицу первого общества запрудили подводы. Колхозные, а их было около ста подвод, передним концом доходили почти до плотины. Сзади подъезжали единоличники.

Подул ветер. Над Левиным Долом вздрогнул туман и, оторвавшись, медленно поплыл. Казалось, река горела, испуская голубой дым.

— Поторапливайтесь, мужики, — говорил Алексей, — солнце вот-вот покажется.

Петька принес красное полотно на двух древках и прикрепил к телеге.

— Хорошо закрутил, — похвалил Алексей.

— Послушай-ка, Алексей Матвеич, хорошо ли, что мы в обоз единоличников допустили?

Устин ходил и справлялся у возчиков — не забыли ли они взять с собой какой-нибудь кафтанишко или рваный мешок, чтобы в жару закрыть спину лошади: мух и особенно оводов было множество. Он нес возчикам все, что только находил. Даже старую рогожу.

Сотин хозяйски наказывал дяде Якову:

— За весовщиком гляди.

— Знаю, Ефим, знаю. И этого огурчика видел. Крик у него с Виргинским колхозом вышел при мне. От каждого воза по два кило недовеса получилось.

— А оркестр, — продолжал Сотин, — не до конца слушать. Пущай слушают те, которым ехать близко. Они по два, а то и по три раза успевают на элеватор, а мы в день — только раз.

— Может, и речи не слушать. Ссыпал и домой?

— Нет, неудобно. Сам председатель рика едет от нас. И если говорить будет, то про наш колхоз обязательно упомянет.

Несмело подошел к ним бывший продавец кооператива Гришка, с повядшими глазами. Этот продавец, нажившийся на «темных пятаках», выстроил дом, купил лошадь.

— Ты ко мне? — спросил Сотин.

— Не знаю, с кем поговорить, — не вижу Алексея Матвеича.

— Вчера наряжали меня в обоз, а нынче, глядь, лошадь захромала.

— В кузницу своди, срежут.

— И самого лихорадит.

Посмотрел Сотин на Гришку, вздохнул.

— Никак не пойму вот этого человека. Был на фронте, пришел домой, на сходках речи говорил, а наняли приказчиком — проворовался. Ну, пес с ним, дело давнее, а теперь что?

И к нему, но уже без злобы:

— Скажи ты мне, какой крючок тебя держит? Какие в голове на дальнейшую жизнь планы ты раскинул? Ты небось кумекаешь, что твои карты тузы да короли, а ведь они шестерки. Баба, что ль, волнует?

Гришка поморщился.