– Да? – Сеня повернулся к нему и оскалился, пряча кастет. – А размерчик-то мой?
– Ваш размерчик мы завсегда найдем, – почтительно ответил хозяин. – А с этим что делать? – Он кивнул на того, кого в киногруппе знали под именем Тимофея Щелкунова.
– Что хочешь. Избавься от него, слышишь? Лучше всего так, чтобы его никогда не нашли.
И посетитель прошел во внутреннее помещение – примерять новую рубашку, которую ему предложил владелец заведения.
Глава 13
Выстрелы в ночи
Генерал в лоск пьян… Спектакль отменяется!
Из фильма «Дом на Трубной» (1928)«Милая мама и дорогие мои домочадцы!
Пишу, чтобы вы знали, что со мной все хорошо.
Недавно мы снимали погоню одного автомобиля за другим. Было очень весе…»
Не дописав слова, перо споткнулось и выдало чепуху.
Федя Лавочкин чертыхнулся. Из коридора раздался отчаянный рев.
– Федя! Федя, ты у себя?
– Меня нет! – пискнул Федя в ответ, покрываясь липким потом ужаса. Он слишком хорошо знал, что означал этот рев и что неминуемо должно за ним последовать.
– Федя! – провыло существо в коридоре.
– Федя, открой!"
"Вой сопровождался такими звуками, словно кто-то скреб когтями дверь, пытаясь прорваться внутрь. Возникало впечатление, что действительность плавно дала крен в сторону фильма ужасов.
– Не открою, – решительно промолвил Лавочкин, обращаясь исключительно к чернильнице.
Он сдвинул брови и сделал вид, что его интересует только письмо домой; но теперь, как назло, ни одно слово не лезло в голову.
– Федя! Трубы горят! Дай мне три рубля! Я же знаю, у тебя есть… Федя! Да будь же ты человеком…
– Лёня, иди к черту! – заорал выведенный из себя Лавочкин.
– Ничего я тебе не дам! Ты все пропьешь!
Дверь ответила коровьим мычанием.
Судя по всему, художник Усольцев сегодня страдал от особенно сильного похмелья.
– Ты сам пьяница! – донеслось из-за двери. – Два рубля…
– Нет!
– Федя! Ты гениальный актер!
Лавочкин открыл рот. К подобной стратегии вымогательства он оказался не готов.
– Самый лучший! – клялся человек за дверью. – Самый… ик… неповторимый!
– Лёня, – с тоской в голосе проговорил Федя, – пойди к себе и проспись.
– Свободной рукой он меж тем уже нащупывал бумажник, но тут же опомнился.
– Федя! Ты великий артист! – умасливал его художник из коридора.
– Хоть и великий, а денег не дам, – слабо пролепетал Лавочкин.
– Лучше Чаплина!
– Не да…
– Лучше Китона! Лучше, чем Пат и Паташон[20], вместе взятые…
– Ты все врешь! – прокричал Лавочкин срывающимся голосом, собирая остатки воли в кулак.
