Лазоревый грех

Не было приличного слова сказать, чего хочет мое тело. Но этого не хотела я. Я хотела избежать сношения, если удастся. С Натэниелом мне это удавалось месяцами. Наверняка один раз удастся и с Джейсоном.

Я закрыла глаза и медленно сделала несколько глубоких вдохов, потом упала на четвереньки. И поползла к нему с таким ощущением, будто у меня есть мышцы там, где их не должно быть. Мой зверь катался в моем теле, как кошка катается на спине, потягиваясь на солнышке. Но ardeur заглушил зверя, будто желание стало огромной рукой, сметающей все другие нужды.

— Ты не будешь брюзжать, что пришлось предстать передо мной голой?

— Нет, — прошептала я, не доверяя своему голосу.

Он был бос. Я наклонилась и лизнула ногу.

Он выдохнул прерывисто:

— Господи!

Я поползла вверх по его ногам, перехватывая руками, пока не оказалась перед ним на коленях.

И обняла его, вцепилась в джинсы, прихватив ягодицы. Он испустил какой-то горловой звук, и я не стала рвать на нем одежду.

А прижалась лицом к его ляжке, отвернувшись от паха.

Мое самообладание повисло вдруг на очень непрочной нити. Из долгой практики с Натэниелом я усвоила, что единственный способ не сделать больше, чем нужно, — делать все осторожно, медленно. Но мне не хотелось быть осторожной, и медлительность — последнее, что было мне нужно. Я хотела умолять его взять меня. Черт возьми, я же умею и лучше!

Джейсон погладил мои волосы, и это нежное прикосновение заставило меня поднять голову. Я смотрела ему в лицо вдоль линии тела.

На лице его было то выражение, когда мужчина уверен в тебе, знает, что сейчас будет. Я никогда не думала увидеть его на лице Джейсона — относительно себя. От этого взгляда весенне-голубых глаз у меня из горла вырвался стон.

Он забрал в горсть мои волосы и едва слышно сказал:

— Встань.

— Что? — не поняла я.

Он наклонился, взял меня за руки, поднял. И поцеловал, да так, будто хотел влезть в меня губами, языком, зубами, — то ли целовал, то ли поедал.

Руки его скользнули вниз по моей спине, потом ниже, на выпуклость бедер, пока не дошли до ляжек.

Он поднял меня — просто руками за ляжки, не отрывая губ от моих. Это движение раздвинуло мне ноги, прижало к нему. Ощущение его твердости и готовности, так прижатой к моему телу, извлекло из меня тихий звук, и он проглотил его, будто пробуя на вкус.

Руками он отодвинул мое тело от своего, а я все еще обнимала его за плечи, и рука моя бродила в детской мягкости его волос.