— В Гвидоре легко попасть в долговую яму, а пусть оттуда — либо деньги, либо рабство. Отец Глены скончался, когда я еще только ждала ее появления на свет. Набрала долгов, выплатить не смогла... — Пожилая женщина развела руками в воздухе. — И вот итог.
Диана смотрела на нее во все глаза.
— То есть Глена стала рабыней с рождения из-за вашей... — Она чуть было не ляпнула жестокое «из-за вашей ошибки», но вовремя заменила слово: — ...задолженности?
— Это Гвидор. — Лицо старухи вновь исказила невеселая улыбка.
— Но беременность меня и спасла. Меня не отправили в бордель, как это случается со многими, а продали в качестве кухарки в приличный дом. Там и родилась Глена.
— Рабыней, — мрачно произнесла Ди.
— Это Гвидор, — повторила Глашира и, отведя взгляд, поднесла к морщинистым, сухим и выцветшим от возраста губам свою кружку. Сделала глоток. Лицо ее при этом было совершенно спокойным и каким-то умиротворенным, чего нельзя было сказать о глазах.
Какую жизнь видела эта женщина? Что сейчас проносилось перед ее внутренним взором?
Диане стало неловко, будто она заглянула в чужую спальню в самый интимный момент.
Она тоже взяла в руки кружку и отпила стремительно остывающий чай, начавший теперь отчего-то горчить.
— Что было дальше? — спросила, качая кружку в ладонях.
Глашира вздрогнула, словно проснувшись, и подняла к Диане глаза.
— Много чего было, госпожа. — Повела она худым плечом. — А потом нас вместе выкупил лорд Гарье и привез сюда.
— Давно?
— Двадцать пять лет назад.
Глена была еще ребенком.
С ума сойти. Это же четверть века. Диане самой только недавно исполнилось двадцать три, и такой срок ее поразил до глубины души.
— А Янис?
— А что Янис? — Наконец-то улыбка на лице старушки стала самой обычной — без дополнительных полутонов и оттенков. — Мы ведь теперь в Реонерии. Он свободный человек и, когда вырастет, сможет уехать отсюда, когда и куда захочет.
То, что это вряд ли когда-либо произойдет, учитывая заболевание мальчика, произнесено не было, но явственно повисло в воздухе.
Ди уставилась на чаинки, плавающие на дне ее кружки.
— А его отец? — спросила, качнув кружку, чтобы осадок пустился в пляс.
— Да шут его знает, — вздохнула собеседница. — Дочка уперлась и так и не сказала. Шелека, думаю, одна и знала. Дурочка-то моя избавиться от дитяти хотела, все к ней бегала, просила правильные травки. Шель тогда ее, слава богам, отговорила, а тайну унесла с собой в могилу.
