Получается разрыв почти в целое поколение. Наверное, бабушка была уже очень старой, когда его родила. Скажу одну вещь: когда бабушка умерла, его не было на похоронах, и это ему ставят в вину. Но няня утверждает, что папа не посылал телеграмму до тех пор, пока не стало уже слишком поздно и было понятно, что из Америки Хэл не успеет добраться.
Весь этот сыр-бор не только из-за театра. Тут замешаны деньги. Не в них ли все упирается, когда речь идет о моей семье? После смерти дедушки, Хэлу перешла третья часть акций нашего бизнеса, и папу до сих пор это мучит.
Учитывая, что, помимо акций, папе принадлежит дом и все прочее, думаю, он не очень-то справедлив. Они рассудили, что, будучи актером, то есть совершенно никчемным человеком (ведь за столько времени он ничем не прославился!), Хэл давно промотал свою долю и живет в нищете. Но ничего подобного: оказалось, все полученное числится за ним. Тут намечается какая-то сделка, и им нужна его доля, чтобы пустить в ход все акции вместе. Отсюда и паника: не станет ли он противиться?
Все Гриндли постепенно съезжаются на Рождество.
Уже прибыли дядя Роджер и тетя Анджела, вместе с Сеси. Дядя Роджер по-прежнему бушует по поводу того, что она учится на врача. Тетя Анджела говорит: Хэл хороший человек, только не интересуется спортом, охотой и тому подобным. Еще он всегда был умным, а ты знаешь, как подозрительно относится папа к высоколобым: мол, книги, пьесы и все такое — пустая трата времени, а не реальная жизнь (имеются в виду ванны и унитазы).
Ты не представляешь, как тебе повезло, что доходы твоей семьи поступают от старой доброй инженерии, а не от сантехники. Ник в этом семестре побил однокашника, поскольку был уже сыт по горло его высказываниями насчет того, что спускают в унитаз. Тем не менее он сейчас в немилости, отправлен домой за компрометирующий поступок, но ему наплевать, он терпеть не может школу.
Скоро из своего мюнхенского пансиона благородных девиц прибывает моя сводная сестра Розалинд. Ты ее не видела, но я рассказывала, какая она противная (а какой ей еще быть при такой мамочке?).
Папа же считает ее замечательной: только и разговоров о ее прекрасных манерах да о том, как она вышколена, — можно подумать, она лошадь. Но ничего подобного: она красивая — на такой скучный, пресный манер — и ужасная ломака. Она ведет себя так, словно „Гриндли-Холл“ — уцелевший обломок Средних веков (у нее пунктик насчет Средневековья), и обращается со мной как с какой-нибудь крестьянкой.
