Ледяной клад

Значит, он тоже слушал лишь издали? И не было с ним его девушки...

Цагеридзе захохотал.

- Не выдумал! Ничего Куренчанин не выдумал. Это я выдумал! Все равно, цветок отдан правильно. И за песни - спасибо, Ребезова!

- Ну, может, и Петухова, - все так же светясь, нараспев выговорила Женька.

- А чего, Николай Григорьевич? - уже с мужской солидностью сказал Максим. - Вот Читаут пройдет, поедем с ней в Покукуй, зарегистрируемся.

- Первая свадьба. При мне первая свадьба. Поздравляю охотно! - И погрозил пальцем Ребезовой: - А я, девушка, помню один разговор.

Разговор в ночь, когда я только приехал. Николай Цагеридзе стоял закоченевший и совершенно не знал, что он будет делать завтра. Девушка задала вопрос: "Жениться скоро будете?" Она предполагала: Цагеридзе приехал только затем, чтобы жениться. Самым первым. Но он вот до сих пор холостой, а она вперед всех замуж выскочила!

- Ну так и я ведь все помню, - дерзко ответила Женька. - Вы сказали тогда: "На Ребезовой жениться не буду".

Чего же мне было ждать? И вы не зевайте: не то все ваши невесты с рейда разъедутся. Хоть вторую-то свадьбу за собой оставьте.

Тряхнула головой, подхватила под руку Максима, оглядываясь через плечо, запела:

Где ж ему жениться?

И захохотала, залилась, оставив Цагеридзе и Косованова у костра среди так же заливисто хохочущих женщин, подошедших еще в начале их разговора.

- Ну, Женька!.. - улыбались они.

Цагеридзе схватил Косованова за локти, близко подтянул к себе:

- Запомни: вторая свадьба - Цагеридзе.

Тебе первому говорю.

Косованов высвободил руки, хлопнул Цагеридзе ладонью в грудь.

- Ты ей-то сказал ли это? А я и по другим признакам давно понял.

Они пошли к соседнему костру. Цагеридзе доверительно стал рассказывать Косованову, как сильно он любит и как трудно ему дожидаться приезда Марии...

- Подви-и-ижка!! - дурным голосом крикнул кто-то от реки.

И все сразу повернулись, хлынули к берегу.

А река оставалась словно бы прежней.

Тот миг, когда Читаут сделал свою первую подвижку, Цагеридзе упустил. Сейчас тяжелый серый панцирь не шевелился, но вдоль всей дамбы в живых лучах солнца блестел невысокий, серебристый, с алмазными переливами гребешок. Это косым, скользящим движением тяжелого ледяного поля сдавило, растерло и выжало кверху, как пену, груды тонких иголок, намолотых из перемычек между частыми окнами во льду, пробитыми накануне взрывчаткой.