Ледяной клад

Феня кинулась к нему, закричала отчаянно, едва слыша свои собственные слова:

- Василий Петрович!!.

Он не пошевельнулся. Но Феня все же заметила: дышит. Феня в горсть зачерпнула воды из ближней лужицы, побрызгала ему в лицо. Чуть-чуть дернулась побелевшая нижняя губа, но глаза он не открыл.

Тогда Феня ухватила Василия Петровича под мышки и волоком потащила по земле. Он оказался очень тяжелым, царапал галечник каблуками своих разбитых кирзовых сапог. У Фени быстро заболела спина.

Проволочив Василия Петровича шагов с полсотни, Феня поняла: бесполезно, до поселка не дотащить. Вернее будет сбегать туда за помощью.

Чуть не в упор на нее налетел Михаил. Остановился, крупно глотнул воздуху - Феня видела, как у него перекатился под воротником рубашки острый кадык, - потом взмахнул руками.

- Ну дура же! Убью! - сказал свободно и просветленно, будто лишь ради этих слов он ошалело и прибежал сюда. - И куда ее понесло?

- Тебя не спросила, - ответила Феня, вяло размазывая дрожащей рукой грязь по лицу. И махнула назад. - Там Василий Петрович лежит. Беспамятный...

Теперь почему-то ноги уже совсем не держали ее, тянуло хоть на минутку присесть. Феня шарила возле себя рукой, нельзя ли на что-нибудь опереться.

- Ты чего? - мягче спросил Михаил, готовясь ее поддержать.

- Уйди! Не тронь, - сказала Феня. - Возьми Василия Петровича...

Бухая сапогами и раскидывая мелкую гальку в стороны, подбежало еще несколько мужчин. У Фени перед глазами вертелись зеленые круги, к горлу ползла тошнота.

- Да возьмите же скорее, - тупо повторяла она.

...Тошнота и мелкая противная дрожь в руках и ногах Феню оставили, когда она выбрела из тальников на открытый обдуваемый веселым, теплым ветром берег острова, а затем ступила на сухо шуршащий ледок протоки.

Впереди тесными парами шли шестеро мужчин, на плечах несли Василия Петровича. Михаил шел в самой последней паре и все крутил головой, должно быть, хотел оглянуться на нее. И Фене почему-то было это неприятно. Обидные слова: "Дура! Убью!", сказанные как раз тогда, когда ей нужна была ласка, улыбка чистой радости, теперь жгли все сильнее.