Ледяной клад

У Цагеридзе не хватило духу продолжать с ней спор, напомнить о тяжком случае с Василием Петровичем. Он знал, что всякий старый, опытный сплавщик, хотя и сможет наизусть перечислить все правила этой самой техники безопасности, на деле беспрерывно и хладнокровно их нарушает. Для него известный риск становится настолько привычным, что он его совсем не замечает, как не замечает, наверно, воздушный акробат качающихся трапеций, уверенный в том, что в нужный момент они непременно окажутся у него под руками. И в этом постоянном, то маленьком, то большом риске, в смелости, делающей особо привлекательным любой риск, и заключается своя неповторимая красота труда сплавщиков.

Но Цагеридзе все-таки погрозил Булаговой пальцем: "Больше не сметь!"

Постепенно он увлекся работой. Вытащить, вырвать зажатое бревно одному ему бывало редко по силам. Однако Цагеридзе не успевал даже поднять голову, попросить кого-нибудь из соседок помочь ему, как в бревно сразу впивалось еще два-три багра, и, раскручиваясь на воде, оно медленно всплывало на поверхность.

А потом - толчок! - и бревно уходило в ворота.

Стучал мотор на катере, отводящем готовые пучки к "головке" плота, стучал мотор на сплоточном агрегате, повизгивали временами на лебедке тросы, кто-то бил железом в железо, с тяжелым плеском бухали в воду завязанные пучки, скрежетала береговая галька под колесами грузовика, привезшего к агрегату мотки вязальной проволоки, - весь этот единый рабочий шум наполнял Цагеридзе хмельным, бодрящим весельем.

Он совершенно забыл, что находится на узенькой боне почти посередине быстро бегущей и глубокой протоки, он чувствовал под ногами землю, которая, родив человека, всегда носит и крепко держит его на себе. Он работал, двигал руками, поворачивался всем корпусом, с натугой выводя багром к воротам огромные сутунки, а сам уносился мыслью к тому дорогому моменту, когда под "головку" плота будут подвешены многие сотни пучков, плот протянется по реке на добрых полкилометра, его края обовьет прочная ошлаговка из стальных канатов, проскрипят цепи, выбирающие якорь со дна Читаута, и Иван Романович Доровских махнет шапкой со своей лоцманской вышки: "Пошли!"

Ах, до чего же он хорош, этот живой, спасенный ими лес!

Цагеридзе работал долго и жадно.

Работал до тех пор, пока у него не заныла больная нога. И к тому же, хотя с юга тянул теплый ветер "Мария", а сама работа заставляла быть в беспрерывном движении, - Цагеридзе, одетый очень легко, все же прозяб.