— Но здесь же все на непонятных языках, — Лера с удивлением разглядывала замысловатые печатные и рукописные закорючки, в изобилии украшающие карты и планы каких-то сооружений. — Вы их понимаете?
— Да, осталось еще кой-чего в голове. Я ведь на момент войны был аспирантом Гданьского политехнического университета. Уж нас там по наукам и языкам гоняли, будь здоров!
— Школьником? — нахмурилась Лера, не поняв незнакомого слова «аспирант».
— Что-то вроде, только постарше, — тихо усмехнулся поляк. — Говорил на английском и техническом немецком, что сейчас очень помогает, хотел изучать французский.
А после войны за ненадобностью стало выветриваться потихоньку. Какой толк от этой тарабарщины под землей, где новое поколение и на родном-то языке двух слов нормально связать не может?
— Я знаю, почему языки разные. Мне Савельев рассказывал про Вавилонскую башню, — Лера вспомнила разговор с метеорологом под таинственным полотном бескрайнего звездного неба.
— Башни, Ковчеги… — вздохнул поляк, и впервые за время разговора в его голосе послышалась невероятная усталость.
— Легенды. Предания. Заговорили все по-разному, не договорились и выжгли планету к чертовой матери? Ерунда! Бог тут совершенно ни при чем. У нас разрушение в генах, в каждой клеточке по самую маковку сидит.
— Вы не верите в Бога?
— Ишь, лиса! — с нотой удивления усмехнулся Ежи и внимательно посмотрел на девушку поверх очков. — Годков-то хватит со мной на такие темы разговаривать? Хочешь сказать, что сама веришь?
— Не знаю… — Лера задумчиво сдвинула брови и тут же спохватилась.
— Но крестик у меня есть, вот.
— Убери, такие вещи никому не показывают, — остановил полезшую под тельняшку девушку поляк. — Боюсь, для веры твоего крестика маловато будет.
— А что для нее нужно?
— Вера и нужна. Только вот тут она сидеть должна, а не на поверхности, — с этими словами Ежи ткнул себя пальцем в грудь.
— Сложно для меня это все, — виновато улыбнувшись, Лера заправила за ухо волосы.
— А в жизни вообще ничего простого не бывает.
Над этими вопросами люди и поумнее нас с тобой сотнями лет бились, и все без ответов. Не дано человеку всего понять, — Ежи потянулся за графином но, не донеся руку, положил ее на стол. — Да и вера сейчас уже ничем не поможет.
— А что поможет? — девушка с затаенной надеждой посмотрела на разложенные карты и схемы. — Вирус?
— Ничего. Надежда — опасная штука, Валерия. Она может свести с ума. Уйти надо, — неожиданно сказал Ежи, задумчиво глядя в стенку каюты.
