Ледяной укус

Я, в общем-то, регулярно загоняю себя в ситуации, когда испытываю боль, и никак не ожидала, что нанесение татуировок – такое мучительное дело. Но прикусила губы и не издала ни звука, пока Лионель делал свое дело. Процесс, казалось, длился целую вечность. Покончив с ним, Лионель протянул мне два зеркала, и не без труда я ухитрилась увидеть свою шею сзади. Там, на покрасневшей и чувствительной коже, появились теперь два крошечных черных знака, бок о бок. Слово «молния» мы произносим по-русски, но знаем, что оно означает: именно это и символизировала зазубренная форма знаков.

Два знака: один за Исайю, второй за Елену.

После того как я рассмотрела их, Лионель наложил мне на шею повязку и проинструктировал, как ухаживать за ними, пока они не заживут. Бо́льшую часть советов я пропустила мимо ушей, но решила, что смогу переспросить позже. Я все еще была в некотором роде в шоке от происшедшего. Потом все собравшиеся в зале стражи подходили ко мне по одному и выражали свое расположение – объятием, поцелуем в щеку или добрыми словами.

– Приветствуем тебя в наших рядах, – произнесла Альберта и крепко обняла меня.

Ее загрубелое лицо приобрело необычно мягкое выражение. Когда подошла очередь Дмитрия, он не сказал ни слова, но, как обычно, его глаза выражали все – и гордость, и нежность; я с трудом сдержала слезы. Он мягко коснулся моей щеки, кивнул и отошел. Когда Стэн – инструктор, с которым я имела стычки с самого первого моего дня в Академии, – обнял меня и сказал: «Теперь ты одна из нас.

Я всегда знал, что ты будешь среди лучших», – я чуть не потеряла сознание.

А потом, когда ко мне подошла мать, я, как ни старалась, не смогла сдержать слез. Она вытерла их и мягко провела пальцами по моей шее.

– Никогда не забывай, – сказала она.

Никто не поздравлял меня, и я была рада.

Смерть – не то, из-за чего можно приходить в восторг.

Когда все закончилось, настала очередь угощения. Я подошла к сервировочному столу и положила себе на тарелку миниатюрные тарталетки с фетой и кусок мангового пудинга.

Съела все, практически не чувствуя вкуса пищи, и отвечала на вопросы, наполовину не осознавая, что говорю. Я была «робот Роза», выполняющий то, что от него ждут. Кожа на шее горела от татуировок, а внутренним взором я все время видела голубые глаза Мейсона и красные Исайи.

Меня не покидало чувство вины за то, что я не в состоянии по-настоящему радоваться в свой Большой День, но испытала облегчение, когда наконец люди начали расходиться.