— А после этого мы всё начнём с начала, Эрер. Нам мешает только Гай…
О, она прекрасно понимала, как именно подать информацию, чтобы Эрер захотел отомстить брату. Приди она даже полгода назад, у неё был бы шанс. Соблазн поквитаться с Гаем, вернуть право на своё имя, снова стать вхожим в отчий дом и засыпать не в одиночестве, а в её нежных объятиях был бы слишком велик.
Однако теперь он молчал, слушая бывшую жену практически с ужасом.
Это она-то пострадала сильнее всех? А как насчёт той девушки, которую изнасиловали и измучили слухами и допросами настолько, что она покончила с собой? А как насчёт самого Эрера, который годами расплачивался за преступление, которого не совершал?
Джен действительно ни капли не изменилась — она была всё так же красива и всё так же поглощена лишь собой.
Своими желаниями, своими переживаниями, своими потребностями. Только раньше Эрер этого не видел или не хотел видеть. Когда Ячер много лет назад сказал ему, что он убивается из-за меркантильной эгоистки, которая всего лишь пыталась пристроить свою задницу в дом побогаче, они подрались так, что оба загремели в лазарет на пару суток.
А теперь Эрер собственными глазами видел, насколько правы были говорившие, что Дженера не стоит того, чтобы рвать себе душу. Почему же он не замечал этого раньше? Почему не слышал вот этого бесконечного «я-мне-меня» в её речи? Почему был настолько ослеплён? Или ему просто очень хотелось верить, что хоть кто-то его любит?"
"А ещё в голову закралась циничная мысль: не пела ли Дженера его брату ту же песню? Не говорила ли Гаю то же самое? Не смотрела ли вот этими огромными голубыми глазами, полными тоски и мольбы, обещая все блага, но только если он расчистит себе путь и устранит с него неугодного брата?
— Ты хочешь, чтобы я избавился от Гая?
— И вернулся ко мне, — ласково проговорила она.
— Я так скучала по тебе все эти годы… Если бы я только знала, что это Гай нас обманул и помешал нам быть вместе…
— Нет, Дженера. Ты постелила свою постель, теперь спи в ней одна.
Я не стану убивать брата только потому, что он тебе мешает.
Она вскочила с края больничной койки, словно ошпарилась его словами.
— Ты не понимаешь, каково с ним стало в последние годы! Он жесток!
— К моему сыну тоже?
Джен поколебалась, но всё же ответила правду. Никакой фальши в её словах он не почувствовал.
— Жесток ко всем, кроме Мальба.
— Почему?
— Не знаю. Мне кажется, ему доставляет особое удовольствие, что твой сын обожает его и ненавидит тебя.
