Лесная ведунья 3

Зарычал леший, на меня посмотрел недобро, опосля на аспида, а на руки наши и вовсе уставился так, словно впервые такое в жизни своей увидал.

— Лешенька, мы домой вернулись, — молвила, глядя на друга верного выразительно.

«Я с тобой позже поговорю» — прорычал мысленно.

«Знаешь, а у него ведь нет дома — могильник один, а дома нет».

«Он — маг!» — ярился лешенька.

«Он аспид, мы ему кров обещали, помнишь?»

«И кровь, — недобро напомнил друг мой сердешный».

«От крови отказался, но коли потребуется — нацежу».

Глянул на меня лешенька неодобрительно, помянул пень замшелый в ругательстве, да и исчез, неся Воде весть радостную, что нашлась я, и хорошо все со мной. А я вздохнула и хотела было клюку призвать, но не успела — Леся явилась первая! Да как явилась, глаза, что себе из листьев вмиг сотворила на руки наши вытаращила и давай плясать. Ох, как плясала! И с бубном, и без, и радостный танец, и ликующий, и торжествующий, и… И потом Ярина явилась. Та теперь посильнее Леси была, и казалось бы поумнее тоже, как минимум поопытнее, по сдержаннее, но нет — обозрев руки наши сцепленные, эта умная и ответственная чаща… принялась танцевать.

И торжествующе, и ликующе, и вообще очень выразительно. И вот стоим мы с Агнехраном, а вокруг нас чащи Заповедные, между прочим клыки и зубы леса, танцуют радостно.

— А ты уверена, что нам нужен такой дом? — мрачно спросил аспид-охранятельный.

— Ну, какой есть, — пожала плечами я.

И аккуратно руку высвободила.

И не то, чтобы чащи движения моего не заметили, они-то заметили, они все замечают, но на ликование это действия не возымело вообще никакого.

Так мы и ушли с поляны, на которой веселились клыки и зубы… то же мне, защитницы… развратницы они, а не защитницы.

— Такой момент испортили, — сказал Агнехран и снова взял меня за руку.

И я подумала, что… нет, не испортили, такой момент вообще ничем не испортишь.

К избе пришли мы вместе. Я не очень быстро шла, да и тропу заповедную спустя рукава использовала — не хотелось мне торопиться, хотелось идти, идти и идти, неспешно, спокойно, под светом яркой луны, под пение цикад, да соловья где-то в ветвях заливающегося и рядом, просто рядом с тем, кто все так же держал за руку.

И говорить не хотелось, и спрашивать ни о чем не хотелось тоже. Спокойствие было такое хрупкое, как ваза тонкая, что казалось одно движение, один вопрос и лопнет она, осколками осыплется и не станет покоя, места ему не останется.