Лесная ведунья 3

— Беда, — одно слово всего сказала.

— Что увидала-то? — едва дыша, ведьма бывшая спросила.

— Плохое, Ульгерда, совсем плохое, — тьма на меня опускалась дурным предчувствием. — Им ведьмак не для того, чтобы на территорию леса моего пройти понадобился, иное было на уме и для иного кровь ведьмачью они использовали.

Простонала ведьма, поняла она все.

— Заклинание Кровавой луны? — вопросила едва слышно.

— По всему выходит что так, — и упал мой голос до шепота.

Ва-банк чародеи пошли.

И прервав связь с Ульгердою, уронила я голову на руки сложенные, посидела так, пострадала, о судьбе своей горемычной повыла, да и позвала негромко, знала что услышит:

И прости меня, Агнехранушка, а слово тебе данное нарушить придется. Выбора у меня нет.

Разговор у меня с Гыркулой примечательным вышел.

Я: Все, вам всем крышка.

Он: Но мы хотим жить.

Я: Что поделаешь, жизнь сурова.

Он: Но мы готовы на жертвы.

Я: Вот чего-чего, а жертв будет предостаточно.

Он: И что же нам делать?

Я: Вот чтобы я знала!

В общем паршивый вышел разговор. Гыркула поднялся со стула, и теперь ходил нервно и быстро, скрипел жалобно пол под ним, сидела хмурая я, Тихон из печи выглянул, да туда же обратно и схоронился — боязно было. Всем было боязно. Мне тоже.

Заклинание Кровавой луны штука страшная. Оно нежить поднимает, нечисть ума лишает, живым покоя не дает. Но все это мелочи. У нас, у нечисти, с головой и так непорядок, нежить она потому и нежить, что уже поднялась да и шляется бессовестно, а живым завсегда покою нет, то об одном печалятся, то о другом тревожатся — ничего не меняется особо.

Но это только если ты не вампир.

Потому как на вампиров заклинание это влияет по-особенному, но не на всех, а только на высших и тех, в ком каким-то образом затесалась эта кровь высших.

— У нас высшие на глубине пятидесяти метров захоронены, — сообщил Гыркула.

Я о вампирах знала не много, а то, что узнала, то мне сам же Гыркула и поведал в ту ночь, когда я под его диктовку практикантский дневник заполняла. И потому сейчас молчала я, сказать мне было нечего. А вот графу, как оказалось, есть чего.

— Прогрызут! — выдохнул он.