Лесной глуши неведомые тропы

А я тебя не пожалею, даже в сторону твою не гляну, вот увидишь.

Спустя вечность, когда я уже не верила, что он ответит, тело нехотя зашевелилось и с тяжким вздохом поднялось, спустив на пол босые ноги в измятых исподних штанах.

— Почему ты не ешь? — твердо решив не отступаться, спросила я.

— Не голоден, — глухо ответил он, безразлично глядя перед собой.

— Святые духи! — воскликнула я, пытаясь поймать его взгляд. — Ты не разучился говорить! А я уж думала, у тебя язык отсох.

Он снова замолчал, слегка пошатываясь и опираясь на край лежанки руками — похоже, голод и вынужденное безделье отняли у него последние силы.

— Энги… — я накрыла рукой его ладонь.

— Что? — он разлепил сухие, потрескавшиеся губы. Мало того, что не ел, так еще и не пил, поди, как было велено. — Недостаточно поглумилась?

— Горе ты, — вдохнула я. — Охота мне над тобой глумиться? Как мертвец в доме лежишь, меня пугаешь. Сделай милость, поешь.

Энги шумно сглотнул и вновь пошатнулся, на миг зажмурившись — заболела спина? Я сняла с печи еще теплую похлебку и налила в другую миску.

— Ну? Мне тебя силой кормить?

— Я сам, — сказал он, по-прежнему не глядя на меня.

Неловко поднялся с кровати и как был, босиком, слегка пошатываясь и морщась при каждом шаге, подошел к столу и грузно опустился на стул. Не зная, что и думать, я поменяла миски, подсунув ему вместо остывшей похлебки теплую. Энги медленно съел несколько ложек, тяжело выдыхая после каждой.

Его лоб покрылся испариной, будто он не жидкое варево хлебал, а весь день дрова рубил. Ему было тяжело сидеть — я видела это. Видела, как он ненароком оперся боком о высокую спинку стула, и его тут же задергало от боли. Сцепив зубы, я смолчала.

— Съешь еще булочку, — я пододвинула корзинку, все еще источавшую дивный запах, и кружку с ягодным отваром.

— Позже, — буркнул Энги.

Я рада была хоть какому-то слову вместо зловещей тишины в ответ. Рада была и тому, что он сам вышел во двор по нужде, все еще опираясь на стены. До сих пор непривычно было видеть, как ровно держит он спину, не решаясь пошевелить ни единым мускулом — уж слишком глубоки были его раны. Выходил, как был, в исподнем, и вернулся, дрожа от холода. Я помогла ему ополоснуть руки в теплой воде и осторожно опуститься на лежанку.