Лестница Пенроуза (СИ)

И там, в Нью-Йорке… все эти совместные прогулки… случайные прикосновения… улыбки… как Нэш иногда приносил ему кофе или прибирал за ним лабораторию, когда Артуру надо был бежать на свидание с Имсом… И потом… когда он встретил его в Германии, уже фактически запертый в этой стране… но надеявшийся получить помощь, когда увидел бывшего друга в чине офицера СС…Тогда они встретились на улице, пошли выпить в бар, и Артур несколько часов рассказывал, как ему плохо без Имса.

Нэш сочувственно кивал, подливал вина, спросил адрес… обещал помочь… а следующим утром Артура взяло гестапо. И в лаборатории Аненербе, когда Нэш лично взялся курировать его исследования… столько времени проводил с ним ночами, следя за его псевдоисследованиями, хотя этого вовсе по инструкциям не требовалось… И позже в концлагере – все эти допросы, которые становились все изощреннее с каждым разом… в них мелькало что-то садистско-сексуальное, ведь теперь Нэшу позволялось все – трогать Артура как угодно, делать с ним все, что угодно… Почему же он его не изнасиловал, интересно?

Видимо, именно потому, что любил.

Он мог убить его, но получить так… сразу не решился. Хотя, наверняка, решился бы, если бы прошло еще немного времени. Все к тому шло, только Артур ни черта не видел, боже мой, какой же идиот, слепой идиот…

Словно огромная цветная кинолента развернулась перед глазами Артура – он смотрел кино о своей прошлой жизни, и теперь в нем не было ни одного пустого кадра.

Все, что он когда-то испытал, теперь скручивалось и перемалывалось у него в груди, точно само его сердце прокручивали через мясорубку – так невозможно, невыносимо больно, хотя он сидел спокойно, прямо, ровно, стиснув зубы, и больше не видел перед собой ни Имса, ни Нэша, ни вокзала.

Он был один там, в той реальности, где действительно когда-то остался в полном одиночестве, без помощи, без надежды, только со своей безоглядной любовью, которая отравляла его с каждым вздохом больше, чем любая пытка, больше, чем сама смерть.

Все сейчас казалось ему таким абсурдным – и хотелось кричать, а он не мог. Это нельзя было ни высказать, ни выкричать, ни выплакать. Это было как глухая могильная плита, опустившаяся на то, что когда-то было жизнью.

А Нэш жил после этого еще целых шестьдесят лет.