Летучий корабль

В рядах вечно ссорящейся думы находилось несколько прогрессивных, неглупых граждан, думающих не только о собственной значимости и мошне. Они сочувственно опускали глаза, но я был им благодарен и за такую поддержку. Горох сидел на троне сурово и важно. По лицу видно, что весь этот фарс не доставляет ему ни малейшего удовольствия и он хочет покончить со всем поскорее. Надеюсь, мой доклад о Кощее царь все-таки успел прочесть…

— Здравствуйте, ваше величество.

— Здравствуй, сыскной воевода.

— Вызывали?

— Да уж, вызывал… — царь говорил ровно и неторопливо.

 — Что ж такое творится в отделении твоем? У нас покража великая, а милиция и мышей не ловит?! Вон слуги мои верные за тебя твою работу выполнять вынуждены. А ну подать сюда дьяка Фильку думского приказа и Пашку Псурова, бояр Бодровых холопа послушливого!

Стрельцы практически в ту же минуту за шиворот доставили обоих. Тощий дьяк возбужденно вздергивал бородкой и буквально парил над полом в ритме севастопольского вальса. Пьяненький Псуров семенил следом в драном парчовом кафтанишке с чужого плеча и был так перевязан бинтами, что походил на египетскую мумию.

Причем добрая половина бинтов оказалась наспех намотана поверх того же кафтана… Бояре перестали шушукаться и, самодовольно выпятив брюшки, повернулись к дьяку. Ну, тот соответственно и начал:

— Здрав буди, царь ты наш, кровопиец-батюшка! И вам поклон, честные бояре, чтоб вы опухли чохом, мироеды проклятущие!

…В зале минут на пять повисла гробовая тишина. Горох, услышав такое ласковое определение в свой адрес, просто обомлел на троне.

Стоящие у дверей стрельцы закусили губы, чтоб не заржать, а боярская дума, не находя слов, уставилась на Филимона Митрофановича как на психически больного…

— Надежа-государь, смилостивись, не охреневай раньше времени! — жалостливо пустился в объяснения бедный дьяк. — Порчу великую навели на меня враги злобные, неведомые… И не хочу, а как гляну на тебя, кобеля блудливого, так слова срамные сами с языка и сыплются! Нет в том моей вины, дурачинушка…

— Точно, точно, — поддерживая напарника, встрял забинтованный Псуров, — он не тока на вашу милость, но и на меня, на друга сердешного, матом лить не брезгует! А уж про бояр твоих верных такое несет… не дай бог послушать!

Горох с лязгом захлопнул рот, царские брови гневно выгнулись над переносицей, а глаза стали наливаться кровью.

Мы с бабкой незаметно переглянулись, но вмешиваться не стали, пока…

— Ужо дозволь мне, царь-батюшка, всю правду повысказать.