* * *Уже вскоре Элизабар Мелашвили обратил внимание на то, что ноги его передвигаются намного быстрее, чем недавно. Он сначала даже подумал, что это он один так зашустрил, тем самым подогнав других, и более пяти минут продолжал идти все так же, ожидая окрика в свой адрес со стороны не слишком вежливого майора Тихомирова. Но тот почему-то молчал, думая о чем-то своем. Элизабар попытался незаметно снизить темп, надеясь, что и другие последуют его примеру. Никто, однако, скорость не сбросил, а самому Элизабару чуть не наступили на пятку.
Да к тому же на пятку раненой ноги. Это было бы совсем уж неприятно. И потому Элизабар, в душе теряясь от собственной неумелости, заставившей его идти быстрее, стал придерживаться нового темпа.
Уж кто ничего не заметил, так это капитан Джабраил Дидигов. Этот смотрел себе под ноги, хмуря брови, и думал о чем-то своем, непонятном для остальных, и мысли его по выражению лица прочитать было невозможно. И даже направление мыслей угадать было трудно, потому что брови капитан держал насупленными всегда, кроме, наверное, случаев, когда улыбался, а в группе его улыбку еще никто не видел.
Так, придерживаясь повышенного темпа движения, прошли еще два следующих один за другим перевала, между которыми находился лишь узкий, не спускающийся низко переход, похожий на траверс, и только после этого Элизабар почувствовал, что начинает уставать. Но вокруг него никто не жаловался, никто не хватался за бок, и подполковнику грузинской разведки было просто стыдно показать себя слабаком.
Еще можно было посетовать на ногу – все-таки о ранении знали все. Но все, наверное, видели, как хорошо затягивается рана. Один из старших лейтенантов – кажется, Рататуев его фамилия – сказал, что у подполковника хорошая свертываемость крови и потому он уже завтра плясать будет. Сам Рататуев дважды получал точно такое ранение в одно и то же бедро с перерывом в год и уже через неделю полностью забывал о всех неприятностях.
А у него самого сворачиваемость крови не ахти какая. До грузинского подполковника российскому старшему лейтенанту далеко, потому что он фруктов мало ест. Такие слова сильно подбодрили Элизабара. И он в самом деле в начале марша после перевязки чувствовал себя вполне сносно."
"Но на третьем перевале, после крутого подъема, у Элизабара рот кривиться стал, боль в боку стала почти нестерпимой. Но впереди был спуск, и Элизабар не стал жаловаться.
