— Да нет, это вы не беспокойтесь, — уверял его Чистяков, — нас не нужно кормить, мы же не в гости пришли, мы по делу. Нам бы о Дмитрии Васильевиче поговорить.
— Ничего не хочу слышать, — отмахнулся Фридман. — Для нас с Раечкой принять людей за накрытым столом — вопрос привычки и образа жизни. Иначе никакого разговора не получится.
— Я сейчас сбегаю на базар, — подхватила Раиса Соломоновна, — все куплю и быстро приготовлю.
Яков Наумович неожиданно нахмурился.
— Ты еще скажи, что пойдешь на Привоз, — недовольно проговорил он.
— Сколько раз тебе повторять: надо говорить «на рынок», а не «на базар».
Его жена вздернула брови, неожиданно уперла руки в бока и заговорила с неподражаемым, но легко узнаваемым местечковым акцентом:
— На ринок?
Она так и сказала: на ринок, через «и».
— Еще же ж не все знают, шо я с Одессы! Так ты же ж уже всем расскажи, шоб все знали!
Настя прыснула, Чистяков открыто рассмеялся, а Фридман почему-то смутился. Раиса Соломоновна расхохоталась звонко и упоенно, даже слезы на глазах выступили.
— Я действительно одесская еврейка, — сказала она сквозь смех. — В свое время Яшенька с его рафинированным воспитанием был совершенно покорен моей черноморской непосредственностью, одесским колоритом и дивным акцентом. Но я уже столько лет живу с ним здесь, в Южноморске, что растеряла весь свой колорит. А он все выискивает неправильности в моей речи и не устает меня поправлять. Ну, я побежала. Скоро вернусь. Яша, где ключи от машины?
Яков Наумович выдал ей ключи от автомобиля, и она умчалась на рынок, а Настя начала задавать уже порядком надоевшие ей вопросы о раритетах, предметах коллекционирования и недоброжелателях Евтеева.
Ответы она получила в точности такие же, что и прежде: не было, не было, не было.
— А какие отношения были у Евтеева с детьми? — спросила она.
— С Валечкой — очень хорошие, теплые, насколько это вообще возможно было при Митином характере, он ведь сухой был, жесткий, неласковый. А вот с сыном отношения прохладные.
Настя бросила на Чистякова многозначительный взгляд.
— Отчего так? — осведомилась она невинным тоном."
"— Видите ли, Женя занялся бизнесом сразу же, как только это стало возможным, то есть больше двадцати лет назад, а в те времена бизнес был, сами понимаете, грязным. Мите очень не нравилось, что его сын в этой грязи болтается и говорит только о деньгах. Митя сердился, раздражался, даже кричал на Женьку, был момент — велел ему на порог не являться. Не разговаривал с ним тогда почти год.
